В.Д. Зорькин
Председатель Конституционного Суда
Российской Федерации
1. Конституция Российской Федерации в части 1 статьи 125 определяет статус и функции Конституционного Суда следующим образом: "Конституционный Суд Российской Федерации является высшим судебным органом конституционного контроля в Российской Федерации, осуществляющим судебную власть посредством конституционного судопроизводства в целях защиты основ конституционного строя, основных прав и свобод человека и гражданина, обеспечения верховенства и прямого действия Конституции Российской Федерации на всей территории Российской Федерации".
Что обращает на себя внимание в этой формуле? Что наряду с целью защиты верховенства Конституции отдельно выделена цель защиты прав и свобод. Вроде бы это соотношение общего и частного. И с точки зрения формальной логики общее и частное через запятую не пишут. Но в таком построении этого текста заложен глубочайший смысл. Ведь, как бы то ни было, именно и прежде всего для защиты прав и свобод человека осуществляется конституционный контроль.
Конечно, это лежит на поверхности, когда в арсенале органа конституционного контроля есть конституционная жалоба. Но даже тогда, когда она не предусмотрена, конституционный контроль все равно служит прежде всего защите прав и свобод. Социальная функция Конституции такова, что ее надежное функционирование, защищенность от нарушений сами по себе повышают уровень правовой защищенности личности. Любой орган конституционного контроля по своей природе – защитник прав и свобод человека. Это "встроено" в его правовую природу. Подтверждением является, в частности, то, как решительно и умело наши соседи и коллеги из Белоруссии и Казахстана сравнительно недавно внедрили институт конституционной жалобы.
Конституционно-правовая защита прав человека судами и эквивалентными органами в разных странах имеет свои особенности. Универсальных рецептов ее эффективности нет. Имеют значение и принадлежность к той или иной правовой семье, и – даже в рамках одной правовой семьи – исторические особенности развития права конкретной страны. Нельзя сбрасывать со счетов и личностный фактор (например, как знать, если бы не Кельзен, появился бы в Австрии первый Конституционный Суд и когда бы вообще такой институт появился, хотя в том, что рано или поздно правовая мысль нашла бы такую форму защиты конституционных прав и свобод, сомневаться не приходится). В конце концов, сложно отрицать и влияние политического фактора на конкретное содержание (и на наличие) данного института.
При этом конструирование и внедрение модели конституционного контроля или отдельных ее элементов и просты, и сложны одновременно. Просты – потому что, являясь своеобразной надстройкой над ординарными правовыми механизмами, конституционный контроль институционально не затрагивает глубокие пласты правовой жизни. Все идет как идет, хотя и появляется новый правовой фактор "верхнего уровня". То есть, например, поменять что-то в организации и функционировании конституционного контроля, наверное, проще, чем реформировать систему судебных инстанций сверху донизу. А сложны – потому что значение принимаемых в ходе конституционного контроля решений таково, что может затрагивать не только правовую систему в целом, но и вообще все общество, а потому важно просчитывать все возможные последствия.
В масштабе юридической и политической истории человечества осуществляемый специализированным органом конституционный контроль – это правовая инновация, хотя Конституционный Суд Австрии недавно (в 2020 году) отмечал свое столетие. При этом для стран, в которых органы конституционного контроля создавались на основе имеющегося в других странах опыта, эта инновация к тому же объективно содержит большой элемент рецепции. Но рецепция не значит копирование.
Институт конституционного контроля – это национальный правовой институт, который должен быть смоделирован так, чтобы наиболее эффективно решать задачи в политико-правовом пространстве конкретной страны. Никто не может навязывать стране извне, как этот институт должен быть организован и как функционировать. Тем более что именно в деятельности этого института получает свое юридическое выражение национальная конституционная идентичность.
Модель российского конституционного контроля в сфере защиты конституционных прав имеет свои отличительные свойства. Мы полагаем, что они придают ему оптимальный характер. Но подчеркну – оптимальный для нашей правовой системы. И воздержусь от утверждений, что он универсально-оптимален. В отличие от ряда других стран и межгосударственных объединений мы не склонны навязывать свои модели как истину, догму или безальтернативную правильность. Каковы же основные свойства российского конституционного контроля и как они влияют на защиту конституционных прав?
2. Прежде всего, среди таких свойств необходимо отметить нормоконтрольную природу российского конституционного контроля. Это означает, что в отличие от целого ряда других стран Россия не пошла по пути включения в институты конституционного контроля полной жалобы или процедуры "ампаро", то есть возможности обжаловать само по себе нарушение конституционных прав, в том числе индивидуальным правоприменительным актом в отношении заявителя. В Российской Федерации объектом конституционного контроля всегда является только и именно норма: закона или иного нормативного акта одного из высших органов государственной власти. И суть вывода, сделанного Конституционным Судом, всегда состоит в том, нарушает или нет проверяемая норма Конституцию.
При этом, однако, норма проверяется не только по своему буквальному смыслу, но и по смыслу, приданному ей судебным толкованием. Причем практика свидетельствует о том, что в ряде случаев одного акта неконституционного истолкования нормы судами, если такое решение устояло в Верховном Суде, достаточно для "включения" процедуры конституционного судопроизводства. И если такое толкование приводит к нарушению прав граждан, оно может быть исправлено встречным "конституционным истолкованием" нормы, которое в силу статуса и компетенции Конституционного Суда, а также в силу высшей юридической силы Конституции "перевешивает" обычное правоприменительное толкование. Но это, подчеркнем, толкование все равно именно нормы, вывод о ней. Либо Конституционный Суд может даже признать норму неконституционной в приданном ей судебной практикой смысле.
В чем, на наш взгляд, преимущества этого подхода?
Во-первых, он позволяет четко разграничить функции Конституционного Суда и иных судов и избежать конфликта между ними. Так или иначе, при полной жалобе орган конституционного контроля рассматривает, по существу, то же дело, но с иным критерием оценки – Конституцией. При классическом нормоконтроле это уже явно другое дело.
Во-вторых, он обеспечивает наибольший полезный эффект решения органов конституционного правосудия в силу того, что объектом этого вывода является именно норма, то есть сам вывод носит нормативный характер. Констатируется наличие конституционной проблемы не в конкретном деле (оно только повод), а в модели правового регулирования или ее истолковании правоприменителями.
В-третьих, это позволяет избегать процессуального исследования фактических обстоятельств. И дело не в том, что Конституционный Суд избегает того, чтобы заниматься таким исследованием. В аналитическом плане, для понимания конституционной проблемы, таковое как раз осуществляется. Но в том-то и дело, что исследование фактических обстоятельств в рамках процессуальной деятельности для построения на их основе судебного решения должно осуществляться с учетом в том числе правил состязательности, в рамках которой заявителю, строго говоря, должны противостоять не органы, принявшие и подписавшие оспариваемый акт, которые далеки от фактических обстоятельств конкретного дела, а другая, нежели заявитель, сторона конкретного дела, в связи с которым была применена норма, оспариваемая им в Конституционном Суде. Но это фактически означало бы изменение самой концепции конституционно-судебного процесса в России.
Поэтому нормоконтрольная природа конституционного контроля означает, что в выводе о неконституционности или конституционном истолковании нормы мы даем формулу, как правило, определяющую, что согласно Конституции при определенных условиях субъекту правоотношений не может быть отказано в его притязаниях или на него не могут быть возложены неблагоприятные правовые последствия. Заявитель же получает право на пересмотр своего дела уже на основе этой формулы. И в ходе него, с учетом исследованных пересматривающим его судом фактических обстоятельств, в некоторых случаях может выясниться, что соответствующих условий нет. То есть в этом смысле судебная защита посредством конституционного контроля является двухэтапной и на втором этапе может оказаться нерезультативной для заявителя. Но сама по себе формула относится впредь ко всем подобным делам, и тем самым конституционно-судебная защита приобретает нормативный эффект. Десятки, сотни и тысячи других лиц, у которых набор фактических обстоятельств будет иным, благодаря этому решению конституционного суда получат защиту своих прав.
Поэтому со свойством нормоконтрольной природы российского конституционного контроля по вопросам защиты прав связано и свойство нормативного эффекта такого контроля. Можно долго спорить по вопросу о том, являются ли постановления Конституционного Суда нормативными актами. В любом случае бесспорно и прямо предписано Конституцией, что постановление о неконституционности и даже постановление и о конституционном истолковании нормы меняет систему норм: либо исключает нормы из правовой системы, либо придает им новое содержание. И действует при этом непосредственно.
Сразу после принятия постановления Конституционного Суда дела рассматриваются другими судами уже на основе сформированного им содержания норм. В ряде случаев (например, если проверяемая норма была основанием для привлечения к уголовной ответственности) этот мультиплицирующий эффект действует и на прошлое время – не только в отношении заявителей, но и в отношении других лиц, оказавшихся в таком же положении. Помимо прямо предписанных законом случаев действия нашего постановления a posteriori, законодатель дал Конституционному Суду право и самому устанавливать ретроспективный эффект постановления.
А чтобы это непосредственное действие было возможно, формула, констатирующая неконституционность, обычно дается развернуто, чтобы устранить из нормы неконституционный дефект, но сам правовой инструмент, если он в целом конституционно допустим, продолжал действовать.
Если же это невозможно (например, дефект состоит в неопределенности нормы или наличии конституционно значимого – мешающего реализации прав – пробела в регулировании), мы нередко прибегаем к установлению порядка применения норм до внесения законодателем необходимых изменений в регулирование. При этом при установлении этого так условно называемого "временного регулирования" мы не берем на себя функцию нахождения окончательного верного решения – это задача законодателя. Мы стараемся найти такую конструкцию, которая будет близка к прописанной в признанной неконституционной норме настолько, насколько это возможно для того, чтобы устранить при этом нарушение прав.
Причем законодатель при внесении изменений в регулирование может оказаться даже "правозащитнее" нас. Например, в 2022 году мы признали неконституционными нормы Трудового кодекса, допускающие произвольное определение работодателем срока трудового договора, заключаемого по итогам конкурса с преподавателями вузов (Постановление от 15 июля 2022 года № 32-П), указали на необходимость законодательных изменений и установили временное регулирование, обязывающее заключать договор не менее чем на три года, за рядом исключений. К таковым мы отнесли и случай, когда трудовой договор с педагогическим работником в данной образовательной организации заключается впервые, имея в виду, что надо присмотреться к новому преподавателю. Законодатель, внеся изменения в регулирование, этот случай в качестве исключения не обозначил, имея, очевидно, в виду, что, раз человек прошел конкурс, значит, вуз уже оценил его качества.
Иногда некоторые законодатели выражают недовольство самим фактом осуществления "временного регулирования" Конституционным Судом. Как представляется, напрасно. Это ведь, наоборот, дает им возможность не "устраивать гонку" с внесением изменений в регулирование, а все обдумать и принять взвешенное решение, может быть, более качественное, чем во "временном регулировании": ведь неконституционность уже устранена из правового регулирования, а соответствующий правовой институт продолжает функционировать.
Хотелось бы также поделиться некоторым опытом работы нашего Суда по отслеживанию ситуации с исполнением своих решений, которое во многом отражает результат осуществления конституционного судопроизводства для защиты прав человека и основных свобод. Данная работа направлена на обобщение сведений о таком исполнении, а также на научно-аналитическое осмысление подходов, применяемых Конституционным Судом.
Ежегодно Конституционный Суд рассматривает и утверждает Информационно-аналитический обзор Секретариата Суда, в котором обобщается информация государственных органов о работе по реализации решений Конституционного Суда. Этот обзор является публичным и достаточно внимательно рассматривается также государственными органами. В отличие от типичных статистических отчетов о деятельности, которые традиционно публикуются большинством органов конституционного контроля, наш обзор также подчеркивает проблемы, поднятые в решениях Конституционного Суда, а также недостатки процесса исполнения этих решений. Разумеется, находится в отчете и место для отражения позитивного опыта взаимодействия с другими государственными органами и описания их своевременной эффективной реакции на наши постановления.
Кроме того, раз в два года Конституционный Суд утверждает, без преувеличения, уникальный по своему содержанию документ – так называемую Информацию, которая представляет собой доктринальное, научное осмысление его деятельности в рамках определенной заранее избранной темы. Например, Информация прошлого года была посвящена закрепленному в Конституции в результате реформы 2020 года началу солидарности. До этого весьма объемная информация разносторонне рассматривала методологические приемы Конституционного Суда и т.д.
3. Еще одним свойством российского конституционного контроля по конституционным жалобам является его субсидиарность.
Состоявшиеся в 2020 году изменения в Конституцию придали завершенность формированию модели "разделения ролей" Конституционного Суда и системы судов, возглавляемой Верховным Судом. Появилось требование об исчерпании других внутригосударственных средств судебной защиты как условии подачи конституционной жалобы. Это сделало принцип субсидиарности конституционного судопроизводства в значительной степени более отчетливым. Тем самым конституционный законодатель признал важную роль всех судов в деле защиты принадлежащих гражданам и организациям прав. Неслучайно Конституция Российской Федерации в статье 18 прямо указывает, что права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими, определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием, то есть всеми судами, в установленных для них компетенционных пределах и процессуальных формах. И если добиться защиты своих прав удается в судах вышестоящих инстанций, это даже лучше для носителей соответствующего права, так как позволяет избежать той двухэтапности защиты прав, которая присуща конституционному нормоконтролю, когда нужно выиграть дело в Конституционном Суде и обращаться за пересмотром конкретного дела.
Как отметил Конституционный Суд, последовательное обжалование гражданином решения суда, по крайней мере, в апелляционном и кассационном порядке и лишь затем обращение в Конституционный Суд обеспечат эффективность обжалования в рамках согласованного функционирования всех судов, составляющих единую судебную систему Российской Федерации. Поэтому требование об исчерпании иных предусмотренных законом способов судебной защиты в качестве условия допустимости жалобы в Конституционный Суд не вступает в противоречие с правом граждан на судебную защиту и, более того, будет способствовать его реализации (Заключение от 16 марта 2020 года № 1-З).
Конституционный Суд и до формализации условия об исчерпании внутригосударственных средств защиты исходил из необходимости преимущественной защиты прав в рамках обычной судебной процедуры. Конституционная новелла тем самым стала закономерным итогом накопленного опыта.
Субсидиарность конституционного контроля является одним из выражений судейской независимости, обусловленной высоким конституционным статусом судебной власти, и позволяет другим судам самим корректировать практику применения законов, исходя при их истолковании из конституционных установлений, реализуя тем самым принцип прямого действия Конституции. Но вот прямо отказаться применять закон как неконституционный, как и исказить его содержание до неузнаваемости, фактически отвергнув буквальный смысл, они не могут – вывод о его неконституционности может сделать только Конституционный Суд. Но при этом любой суд – от мирового судьи до Верховного Суда – на любой стадии судебного процесса может обратиться в Конституционный Суд с запросом о проверке конституционности подлежащего применению им в конкретном деле закона. При этом стороны спора вправе ходатайствовать перед судом о направлении такого запроса, что уже на самых ранних стадиях правоприменения обеспечивает косвенный доступ к конституционному правосудию. Судебный запрос в Конституционный Суд – важная гарантия защиты конституционных прав и свобод, гармоничной и своевременной конституционализации правоприменения и, в конечном счете, верховенства права.
Содержание института запроса суда в Конституционный Суд было проанализировано Конституционным Судом в Постановлении от 16 июня 1998 года № 19-П о толковании некоторых положений Конституции Российской Федерации. Из содержащихся там позиций следует, что возможность обращения иных судов в Конституционный Суд Российской Федерации с запросом о проверке конституционности подлежащего применению в конкретном деле закона, если Суд приходит к выводу о несоответствии закона Конституции Российской Федерации, не может рассматриваться только как его право. Суд обязан обратиться с таким запросом, чтобы не соответствующий Конституции Российской Федерации акт был лишен юридической силы в конституционно установленном порядке, что исключило бы его дальнейшее применение. Отказ от применения закона без такого обращения противоречил бы и конституционным положениям, согласно которым законы действуют единообразно на всей территории Российской Федерации, и в то же время ставил бы под сомнение верховенство Конституции Российской Федерации, так как оно не может быть реализовано, если допускается разноречивое толкование различными судами конституционных норм. Данные разъяснения устранили проблему возможной конкуренции юрисдикций Конституционного Суда и других судов.
В 2022 году в Конституционный Суд поступило 13 запросов судов, в том числе 2 запроса Верховного Суда Российской Федерации. 4 запроса судов в 2022 году рассмотрены по существу, т.е. по ним вынесены постановления Конституционного Суда Российской Федерации. В 2023 году запросов судов было 18, по существу рассмотрено 8.
Субсидиарность конституционного контроля налагает на Конституционный Суд дополнительную ответственность. Раньше, если усматривалось нарушение прав не буквальным смыслом нормы, а ее истолкованием в конкретном деле, то есть когда она давала основание принять решение в пользу гражданина или юридического лица, но принималось другое решение, Конституционный Суд мог отказать в принятии жалобы к рассмотрению, зафиксировав в определении об отказе то – направленное на реализацию прав – понимание нормы, которое считал правильным. Если же гражданин или юридическое лицо исчерпали средства судебной защиты в обычной системе судов, а нарушение прав сохраняется, это создает существенные основания для проверки конституционности нормы в том смысле, который ей придан правоприменением.
Опасения же, что установление требования об исчерпании внутригосударственных средств судебной защиты уменьшит количество жалоб в Конституционный Суд, соответствующих требованиям допустимости, не подтвердились. Обращений меньше не становится, причем число таких, в принятии которых к рассмотрению мы отказываем в связи с неисчерпанностью иных средств судебной защиты, невелико. Тем более что Конституционный Суд может посчитать средства судебной защиты исчерпанными без соблюдения формальных условий такого исчерпания, если очевидно, что иное решение в вышестоящих инстанциях исключено. Этой возможностью он уже пользовался.
4. Именно в контексте субсидиарности конституционного контроля проявляется роль российской судебной системы в замещении ЕСПЧ после того, как Россия с 16 марта 2022 года перестала быть членом Совета Европы и юрисдикция ЕСПЧ на нее перестала распространяться. Хотя Конституционный Суд, как отмечалось выше, не рассматривает "полные жалобы" на само по себе нарушение прав, инструменты судебной защиты прав человека обеспечиваются как компетенцией судов по рассмотрению конкретных дел, так и инструментарием конституционной жалобы в Конституционный Суд, инициирующей нормоконтроль, с последующим пересмотром дела или применением компенсаторных механизмов, если пересмотр невозможен (что также с 2020 года предусмотрено Законом о Конституционном Суде).
Попутно необходимо отметить, что в период распространения на Россию юрисдикции ЕСПЧ выработался определенный опыт реагирования на решения межгосударственных органов, основанные на истолковании международных договоров (прежде всего речь на том этапе шла о Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод), противоречащем Конституции Российской Федерации. А фактически – противоречащем и буквальному содержанию этих международных договоров, так как мы методологически исходим из того, что не присоединились бы к ним, если бы они противоречили Конституции. Сейчас недопустимость исполнения таких решений прямо закреплена в статье 79 Конституции. И соответствующие инструменты, входящие, в первую очередь, в компетенцию Конституционного Суда, имеют в настоящее время универсальный характер.
Способность национальных судов оценить допустимость исполнения решений межгосударственных органов, в том числе судебных, и зарубежных судов, а также осуществлять правосудие независимо от решений зарубежной или наднациональной юрисдикции, основанных на подходах, не приемлемых в правовой системе страны, образует судебный суверенитет. Это элемент правового суверенитета страны, который, в свою очередь, является проявлением государственного суверенитета. При этом в составе судебного суверенитета можно выделить конституционно-судебный суверенитет, реализуемый в деятельности Конституционного Суда и также являющийся одним из свойств российского конституционного контроля.
Необходимо оговориться, что как-то обсуждать возможность исполнения решений межгосударственных органов, межгосударственных и зарубежных судов можно только в том случае, если их принятие имеет хоть какое-то правдоподобие правового основания. Поэтому, например, акты Международного уголовного суда о выдаче ордеров на арест ряда российских должностных лиц, как явно не имеющие такого основания, являются, скорее, "информационным шумом" и в оценке на основе судебного суверенитета даже не нуждаются.
Важнейшим фактором эффективности судебного суверенитета является наличие ценностной основы для него. Собственно, это то, что и именуется национальной конституционной идентичностью. И если до конституционной реформы 2020 года она была выражена в основном имплицитно, то теперь в Конституцию внесены положения об общероссийских нравственных ценностях.
Также значимым является наличие специальных инструментов обеспечения судебного суверенитета. Федеральным конституционным законом "О Конституционном Суде Российской Федерации" они предусмотрены. Это специальные процедуры рассмотрения дел о возможности исполнения решения межгосударственного органа вследствие того, что в части, обязывающей Российскую Федерацию к принятию мер по его исполнению, данное решение основано на положениях международного договора Российской Федерации в истолковании, предположительно приводящем к их расхождению с положениями Конституции Российской Федерации (Глава XIII.1), о возможности исполнения решения иностранного или международного (межгосударственного) суда, иностранного или международного третейского суда (арбитража), налагающего обязанности на Российскую Федерацию, противоречащего основам публичного порядка (Глава XIII.2). Но также такие инструменты присутствуют и в процедурах абстрактного нормоконтроля (статья 85), конкретного нормоконтроля по запросам судов (статья 101) и при толковании Конституции (статья 105).
Именно конституционно-судебная оценка возможности исполнения решений межгосударственных органов, в том числе судов, с точки зрения их конституционной приемлемости является оптимальным и притом максимально честным и открытым средством правового реагирования в случаях, когда исполнение решения такого органа ведет к нарушению Конституции. Причем Конституционный Суд нельзя упрекнуть в том, что он был принципиально нетерпим к подходам ЕСПЧ. Например, по вопросу о запрете длительных свиданий лиц, осужденных к пожизненному лишению свободы, с близкими в течение первых десяти лет заключения Конституционный Суд, с учетом решений ЕСПЧ, пересмотрел в 2016 году свои прежние (2005 года) позиции о конституционности такого запрета (Постановление от 15 ноября 2016 года № 24-П). Но естественно, он никак не мог поддержать выплату компенсации бывшим акционерам крупнейшей нефтяной компании, сформировавшей свои активы явно несправедливым образом в ходе приватизации и использовавшей изощренные схемы беспрецедентного по своим масштабам уклонения от налогообложения, или требование о прямом отказе от применения конституционной нормы о невозможности осуществления избирательного права лицами, находящимися в местах лишения свободы по приговору суда. Как никогда не поддержал бы навязывание однополых "гражданских союзов" или признание полноправными религиозными объединениями сомнительных сект.
С точки зрения сопоставления эффективности судебной защиты в Конституционном Суде и ЕСПЧ хотелось бы также обратить внимание на следующее. В отличие от Конституционного Суда, ЕСПЧ занимался в первую очередь анализом фактических обстоятельств конкретных дел. Тем не менее иногда, не так уж редко, в результате ЕСПЧ требовал от национальных властей внести изменения в законодательство.
Конституционный Суд осуществляет, как отмечалось, нормоконтроль, при этом весьма точно определяет предмет рассмотрения дела и дает конкретные предписания, что означает, что его постановления не носят декларативно-абстрактный характер, а разрешают конкретную правовую проблему в нормативной, по существу, форме.
Для наглядности приведу следующий пример. В постановлении по жалобе заявительницы Володиной ЕСПЧ констатировал проблему так называемого "домашнего насилия". Постановление, среди прочего, содержало довольно абстрактное предписание российским властям "создать и обеспечить применение на практике необходимой правовой базы, предоставляющей защиту от жестокого обращения с женщинами". Такого рода призыв, конечно, нельзя назвать конкретным. Российское законодательство и так исходит из равного запрета на причинение насилия кому бы то ни было независимо от пола. В таком выражении тезис ЕСПЧ можно было бы оценивать как политический лозунг, а не пожелание решить предположительно существующую проблему. Принятие конкретных мер по исполнению этого постановления в результате существенно замедлилось.
Между тем более конкретные недостатки российского законодательства в рассматриваемой сфере стали предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации. На их исправление была направлена целая серия итоговых решений Конституционного Суда: об обеспечении неотвратимости наказания при причинении побоев (Постановление от 14 июня 2018 года № 23-П); о предотвращении возможности смягчения ответственности в случае повторного совершения данного правонарушения лицом, ранее за него судимым (Постановление от 08 апреля 2021 года № 11-П); об устранении недостатков процессуального законодательства, регулирующего рассмотрение судами такого рода дел (Постановление от 28 марта 2024 года № 13-П). Есть все основания полагать, что эти решения привели к реальному улучшению ситуации в сфере профилактики семейно-бытового насилия, в том числе за счет непосредственного действия временного регулирования, предписанного Конституционным Судом в указанных случаях.
Внимание Конституционного Суда к тем или иным проблемам не зависит от участия в Совете Европы или от политических соображений (известно и не скрывается, что в том же ЕСПЧ такие соображения принимаются во внимание при определении приоритетности рассмотрения дел). Нашей целью является не выполнение каких-то обязанностей перед международной организацией, а обеспечение защиты прав, прежде всего, российских граждан.
5. Еще одним свойством российского конституционного контроля является универсальность конституционно-судебной защиты прав. Она проявляется в разных аспектах.
Прежде всего Конституционный Суд исходит из того, что под его защитой находятся все без каких-либо ограничений права граждан, закрепленные в Конституции Российской Федерации, и производные от них (развивающие и конкретизирующие их содержание). Более того, Конституционный Суд неоднократно подчеркивал, что даже права, традиционно не относящиеся к конституционным (например, на различные социальные льготы или на приватизацию государственного имущества), должны быть регламентированы законодателем исходя из императивов правового равенства и правовой определенности.
Если первый прямо закреплен в статье 19 Конституции Российской Федерации, то второй выводится из положений Конституции и получил объективированное выражение в практике Конституционного Суда. При этом предполагается, что этот принцип пронизывает собою все отрасли и "этажи" правового регулирования. Конституционный Суд исходит из того, что правовая определенность имеет "универсальное значение в отношениях государства и индивида".
Традиционно принцип правовой определенности рассматривается в двух его измерениях: во-первых, как окончательность вступивших в законную силу судебных актов, которые могут быть пересмотрены лишь в исключительных случаях; во-вторых, как требование к качеству нормативно-правового регулирования, которое должно быть в разумной степени доступно и понятно субъектам правоотношений. Именно во втором контексте – требований к качеству правового регулирования – он обычно применяется в решениях Конституционного Суда (хотя в ряде дел превалирующим был аспект стабильности судебного решения).
Содержание принципа правовой определенности раскрывается Конституционным Судом в предъявляемых к результатам нормотворческой деятельности требованиях ясности, недвусмысленности и согласованности правовых норм. Соблюдение этих требований к качеству законодательства выступает сегодня самостоятельным мерилом при оценке конституционности нормы.
При этом принцип правовой определенности находится во взаимосвязи с принципом равенства, поскольку правовое равенство, как неоднократно отмечалось в постановлениях Конституционного Суда, может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования нормы всеми правоприменителями; двусмысленность же содержания правовой нормы, напротив, допускает возможность неограниченного правоприменительного усмотрения, может вести к произволу, а значит, к нарушению и принципа равенства, и принципа верховенства закона. Конечно, обычные суды могут выработать правоприменительную практику, демпфирующую неопределенность нормы, но этот инструмент не всегда срабатывает и не всегда надежен: Конституционный Суд при рассмотрении дел сталкивался со случаями "разворота" практики судов, что, кстати, в ряде случаев фактически предопределяло вывод о неконституционности нормы как неопределенной или влекло ее конституционное истолкование.
Определенность особенно важна при установлении в допускаемых Конституцией целях и мере ограничения прав: соответствующая норма не должна допускать расширительного толкования установленных ограничений и, следовательно, произвольного их применения.
Принцип правовой определенности тесно связан и с принципом поддержания доверия к закону и действиям публичной власти. Он также выработан Конституционным Судом, является инструментом универсализации конституционно-судебной защиты и подразумевает обеспечение присущей природе законодательных актов стабильности правового регулирования, недопустимость внесения произвольных изменений в действующую систему правовых норм, надлежащее гарантирование прав и законных интересов субъектов длящихся правоотношений. Особенно он значим в тех сферах правового регулирования, в которых речь идет о каких-либо социальных предоставлениях от публичной власти человеку.
Универсальность объекта конституционного контроля порождает эффект конституционализации отраслей права. Так, основой для конституционализации частного права являются прежде всего положения Конституции о запрете осуществления прав с нарушением прав иных лиц (часть 3 статьи 17), которые определяют содержание прежде всего отношений между равными субъектами, без участия органов публичной власти и их должностных лиц. Но это предписание означает и недопустимость такого нормативного регулирования, которое допускало бы игнорирование прав и законных интересов одного субъекта правоотношений в интересах другого.
Значительное число дел, рассматриваемых Конституционным Судом, касается именно "горизонтальных" правоотношений (банк – вкладчик; кредитор – должник; собственник – добросовестный приобретатель и т.д.). Фактически практика Конституционного Суда становится важнейшим двигателем процесса конституционализации частного права, который можно обозначить как приведение соответствующих отраслей законодательства, правоприменительной практики по ним, а также правосознания в целом к общему "конституционному знаменателю".
При этом указанный процесс в российском конституционном судопроизводстве не встречает на своем пути тех догматических и институциональных препятствий, которые могут возникать перед Европейским Судом по правам человека при применении норм Европейской конвенции. Последняя рассчитана преимущественно на упорядочение "вертикальных" отношений между государством и индивидом, а предметом жалобы являются решения и действия (бездействие) органов публичной власти. Конечно, поскольку на государство возлагаются не только негативные обязательства (воздерживаться от вмешательства), но и позитивные обязательства (защищать от вмешательства третьих лиц) – идея, явно восходящая к учению Г.Еллинека о различных статусах гражданина, – то основные права оказывают опосредованное воздействие и на отношения частных субъектов. Однако, по общему признанию, как предусмотренный Конвенцией каталог основных прав, так и масштаб вытекающих из них позитивных обязательств не позволяют рассматривать Конвенцию как полноценный регулятор частноправовых отношений. Тем более отечественная правовая модель рассчитана на более всеобъемлющее воздействие конституционного права на частноправовые отношения, нежели американская доктрина "state action doctrine", которая предполагает применение конституционных норм к отношениям между частными субъектами лишь в той мере, в какой государство – в какой-либо своей ипостаси – может быть признано сопричастным к таким отношениям (например, в результате участия в корпорации или ее финансирования из бюджета).
Конституционный Суд Российской Федерации исходит из того, что Конституция является основой всей системы правового регулирования, а потому его компетенция не ограничивается в зависимости от предмета регулирования того акта, проверка которого входит в его полномочия.
Универсальность объекта конституционного контроля создает предпосылки и для защиты прав в тех правоотношениях, которые проистекают с использованием новых информационных, технологических и организационно-экономических инструментов, в том числе тех, которые только возникают. В связи с этим следует упомянуть о достаточно новой категории дел, в фокусе которых находится использование современных информационных технологий (включая Интернет-сервисы, мобильные приложения и т.д.). Поскольку развитие и внедрение в повседневную жизнь таких технологий в XXI веке происходит крайне стремительно, не удивительно, что законодательство не всегда успевает адаптироваться к ним – наступает ситуация "регулятивного голода". Особенность этой категории дел состоит в том, что Конституционный Суд может более оперативно, чем законодатель, реагировать на соответствующие проблемы, поставленные в обращениях.
Так, в 2024 году было принято Постановление (от 18 января 2024 года № 2-П) по жалобе гражданина, который был осужден за то, что установил на мобильный телефон своего семилетнего сына, который проживал с его бывшей супругой, программу (приложение), которая позволяла ему записывать происходящее вокруг ребенка и прослушивать полученную аудиозапись. Такие программы получили достаточно широкое распространение в магазинах приложений, но законом не урегулированы. Суд кассационной инстанции счел, что такие действия заявителя составляли незаконное вмешательство в частную жизнь матери ребенка (бывшей супруги заявителя) и иных его родственников, запрещенное по смыслу статьи 137 Уголовного кодекса. Конституционный Суд не согласился с такой трактовкой нормы уголовного закона, отметив, что она не допускает привлечения к ответственности, если подобное мобильное приложение используется "исключительно в целях реализации прав и обязанностей родителя по обеспечению безопасности несовершеннолетнего ребенка", а информация о частной жизни иных лиц становится доступной лишь попутно.
Чем интересен этот пример? Тем, что речь шла о сравнительно новом технологическом инструменте, но оценку допустимости его использования Конституционный Суд давал через такую естественную вечную ценность, как право родителя действовать, пусть даже несколько избыточно, в интересах ребенка, если у него есть подозрение, что ребенку угрожает опасность.
Универсализация конституционно-судебной защиты в России проявляется также в том, что, хотя предметом конституционной жалобы по общему правилу могут быть действующие нормативные правовые акты, примененные при разрешении в судебном порядке вопроса, затрагивающего конкретные права и свободы заявителя, не исключается и проверка конституционности нормативных актов, которые к моменту обращения в Конституционный Суд Российской Федерации формально утратили силу, но при этом продолжают применяться к отношениям, возникшим в период их действия, и в связи с этим сохраняют актуальность вопроса о нарушении прав заявителя. Например, с учетом продолжительности и времени возникновения правоотношений по уплате налогов не исключается ситуация, когда после применения положений налогового законодательства в деле заявителя они утратят силу. Однако с учетом сохраняющейся возможности применения этих законоположений в других делах Конституционный Суд Российской Федерации не лишен возможности оценить конституционность соответствующих норм, в том числе с выводом об их противоречии Основному закону. Тем самым защита прав в рамках конституционного правосудия обеспечивается также и в случае обжалования утративших силу актов, которые послужили основанием для решения вопроса, касающегося прав и свобод заявителя, и потенциально могут быть применены и к другим лицам.
6. Еще одним из проявлений универсализации конституционно-судебной защиты прав является широкий субъектный состав возможных заявителей конституционной жалобы. Начнем с того, что при использовании в Конституции и Законе о Конституционном Суде термина "гражданин" для субъекта обращения с конституционной жалобой Конституционный Суд практически с самого начала свой деятельности определился с тем, что речь идет о "человеке", не важно, является ли он гражданином России, иностранным гражданином или лицом без гражданства. "Первой ласточкой" в этом вопросе было лицо без гражданства Яхья Дашти Гафур (1998 год), а далее конституционную защиту получали граждане Нигерии – дважды (2016, 2023), Республики Корея (2016), Сербии (2022), а также ряд других лиц, не являющихся гражданами России. Критерием принятия таких жалоб к рассмотрению было то, что российским правоприменителем к ним применены российские нормы права.
Последовательно вводились в круг субъектов конституционной жалобы юридические лица. В 1996 году Конституционный Суд впервые счел объединением граждан, могущим подать жалобу в Конституционный Суд, хозяйственное общество. Но раз такому юридическому лицу было дано право обращаться в Конституционный Суд, то принцип равенства требовал признания надлежащим заявителем и государственного предприятия (1998). А далее к числу таковых конституционной практикой были отнесены и государственные учреждения. И уж вполне естественным было признание права на обращение в Конституционный Суд религиозных объединений, некоммерческих организаций, политических партий. А в 2002 году было признано право на обращение в Конституционный Суд муниципальных образований: они были квалифицированы для этих целей как территориальные объединения граждан, коллективно реализующих конституционное право на осуществление местного самоуправления.
И лишь в 2020 году законодатель добавил к гражданам как субъектам обращения в Конституционный Суд юридические лица и муниципальные образования (в лице органов местного самоуправления). Таким образом, в части определения круга заявителей конституционная практика опередила законодателя и, видимо, предопределила его решение.
В определенном смысле проявлением универсальности конституционно-судебной защиты было фактическое расширение состава проверяемых в форме конкретного конституционного контроля по конституционной жалобе нормативных актов. До конституционной реформы 2020 года к таковым формально относились только законы. Но еще в 2004 году Конституционный Суд обосновал, что допустимы запрос суда и жалоба гражданина на нарушение конституционных прав и свобод, в которых оспаривается конституционность как федерального закона, так и нормативного акта Правительства РФ, если имеет место прямая нормативная связь постановления Правительства с данным федеральным законом и если эти акты применены или подлежат применению в конкретном деле в неразрывном единстве. Более того, в дальнейшем постановления Правительства проверялись и вне связи с положениями закона.
В 2020 году состав актов, проверяемых в порядке конкретного нормоконтроля, стал фактически таким же, как и в порядке абстрактного. То есть сейчас в Конституции Российской Федерации прямо предусмотрена конституционная жалоба и, например, на имеющее нормативный характер постановление Правительства. И как знать, может, со временем в той же логике, в какой в сферу конституционного контроля по конституционной жалобе в связке с федеральным законом были вовлечены постановления Правительства, в нее попадут и ведомственные нормативные акты в связке с постановлениями Правительства.
При этом в любом случае, проверяя конституционность нормативного акта, мы обращаемся к тем актам меньшей юридической силы (например, тем же актам министерств и иных ведомств), которые развивают, конкретизируют, а иногда могут и искажать его содержание. И итоговое решение принимаем именно с учетом необходимости устранения таких искажений.
7. Проявлением универсальности конституционного контроля является, как представляется, и его адаптивность к современным вызовам общепланетарного и национального масштаба. Показательный пример здесь – это споры об ограничениях прав граждан в связи с пандемией COVID-19. В Постановлении 2020 года по запросу Протвинского городского суда Московской области Конституционный Суд сформулировал принципиальную правовую позицию по вопросу о конституционности карантинных мероприятий. Он отметил, что "отсутствие правового регулирования, адекватного по своему содержанию и предусмотренным мерам чрезвычайной ситуации, угрожающей жизни и здоровью граждан, притом что такая угроза реальна и безусловна, не может быть оправданием для бездействия органов публичной власти по предотвращению и сокращению случаев наступления смертей и тяжелых заболеваний". На основе анализа соразмерности ограничений, связанных с карантинными мероприятиями, он признал их конституционными, отметив, что эти меры имели временный характер и подвергались ревизии с учетом динамики заболеваемости населения.
Потребовали конституционно-правового реагирования и ограничительные меры (экономические санкции), принимаемые в отношении Российской Федерации недружественными странами. Впервые Конституционный Суд сформулировал свою позицию относительно правовой природы экономических санкций в Постановлении 2018 года по жалобе ООО "ПАГ", где он охарактеризовал такие санкции в качестве "установленных вне надлежащей международно-правовой процедуры и в противоречии с многосторонними международными договорами, участником которых является Российская Федерация". В этом постановлении, которое касалось так называемого параллельного (серого) импорта, Конституционный Суд пришел к выводу о том, что политика иностранных правообладателей по ценовой и (или) ассортиментной дискриминации российских потребителей может рассматриваться в качестве недобросовестного поведения, не подлежащего судебной защите. При этом Суд особо отметил, что такое поведение, если оно обусловлено именно следованием санкционному режиму, во всяком случае, не может быть признано добросовестным. Следовательно, в указанном случае ввозимые товары не могут изыматься и уничтожаться, а импортер не может быть привлечен к имущественной ответственности. Можно утверждать, что это решение Конституционного Суда стало провидческим, ведь в 2022 году санкционное давление многократно усилилось, а параллельный импорт стал в некоторых случаях основным каналом для удовлетворения нужд граждан в медицинском оборудовании, бытовой технике и иных товарах.
К изложенной принципиальной позиции Конституционный Суд обращался и в дальнейшем. Так, в одном из Постановлений 2021 года Суд исходил из того, что, если физическое или юридическое лицо формально допустило нарушение норм публичного права (валютного или таможенного регулирования) в связи с обстоятельствами, вызванными экономическими санкциями, такие обстоятельства должны учитываться правоприменительными органами и судами в качестве исключающих противоправность (в том числе виновность) совершенного деяния. Он отметил, что "деятельность органов публичной власти не должна усугублять правовое и фактическое положение российских граждан и организаций, которых затронули соответствующие санкции. Более того, наиболее приемлемой и ожидаемой реакцией органов власти является принятие решений, направленных на содействие таким лицам как попавшим в тяжелую ситуацию из-за противоправных, по сути, обстоятельств".
Таким образом, правовые позиции Конституционного Суда выступают сегодня полноценным элементом – наряду с иными инструментами, такими как ответные санкции, запреты и ограничения на вывоз отдельных категорий товаров, таможенные и налоговые льготы, – единого, комплексного механизма защиты прав граждан и предпринимателей от противоправного санкционного давления.
8. Говоря об антиправовых санкциях, нельзя не остановиться на более широкой проблеме противодействия тем угрозам обществу и государству, которые исходят от целенаправленной враждебной деятельности. Как представляется, методологически недопустимо отказывать государству в праве принимать меры, направленные на защиту от таких угроз. В наше время было бы крайне наивно рассчитывать на то, что все желают тебе добра и процветания. Ведь в споре между заявленными около 30 лет назад концепциями либеральной глобализации по Фрэнсису Фукуяме и столкновения цивилизаций по Сэмюэлю Хантингтону наша эпоха подтверждает правоту Хантингтона.
Абсолютно неоправданным является негативизм определенной части общества по отношению к органу конституционного контроля, если он занял более сдержанную по отношению к проверяемому акту, содержащему такие меры, позицию, чем эта часть общества рассчитывала. Если исходить из этой логики, то, например, механизм ограничения прав возможен либо в условиях абсолютно банальной, очевидной и безусловной угрозы, либо тогда, когда уже что-то негативное случилось, проявилось, реализовалось. То есть когда тяжкие последствия возникли. Иными словами, с точки зрения данного подхода, если угроза является неявной, скрытой, замаскированной, нужно ждать развития негативного сценария, чтобы начать осуществлять меры по борьбе с ним. Как представляется, такой подход, основанный на формальной конституционной логике, рискован для судьбы страны в условиях ведущейся против нее "прокси-войны", в которой противник действует в том числе путем внедрения направленных на разрушение общества и государства идеологем, стремится расшатать социально-политическую обстановку в стране разными методами – от тех же санкций до распространения определенного контента, влияющего на сознание граждан.
На прошлогодней конференции мною был озвучен следующий тезис: "Конституционный Суд, ни в коем случае не являясь политическим орудием и политическим инструментом, не может не учитывать среду, в которой он находится". Прошедший год не убедил в обратном. Причем хотел бы подчеркнуть – речь не идет о том, что Конституционный Суд может выходить за пределы конституционной оценки проверяемых норм, просто политически с ними соглашаясь. Сама Конституция, допуская ограничения прав, ставит пределами для них цели и меру. Но мера ограничения прав не является константной величиной. Как угрозы, против которых направлены эти меры, "подвижны", столь же "подвижными" могут быть и меры, направленные на противодействие им, а как следствие – и их конституционная оценка. Это неотъемлемая часть методологии полноценного конституционного контроля. Но есть и пределы такой "подвижности". Для Конституционного Суда одним из таковых является уверенность в недопустимости возобновления назначения и применения смертной казни в рамках действующей Конституции.
9. В методологическом плане одним из свойств российского конституционного контроля является системный подход к оценке нарушения права. Конечно, предметом первичного внимания всегда является то, не нарушены ли права непосредственного заявителя. Но для принятия окончательного решения необходим многоаспектный и целостный взгляд на систему прав и обязанностей, затрагиваемых в данных правоотношениях, причем не обязательно только тех лиц, которые непосредственно в них участвуют. А это предполагает необходимость задействования в методологии нашей деятельности принципов соразмерности и поиска баланса конкурирующих ценностей.
В Конституции Российской Федерации системный подход к оценке нарушения прав наиболее концентрировано имеет основу в положениях части 3 статьи 17, согласно которой осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц, а также в статье 751 Конституции Российской Федерации, включенной в нее в ходе конституционной реформы 2020 года. Этой статьей предусмотрено, в частности, что в Российской Федерации обеспечиваются сбалансированность прав и обязанностей гражданина, социальное партнерство, экономическая, политическая и социальная солидарность. Тем самым принципы солидарности закрепляются и в качестве императива деятельности органов публичной власти всех уровней, и в качестве ориентира для повседневного поведения всех участников общественных отношений.
Эффективный, сбалансированный синтез индивидуальной свободы, частного интереса, с одной стороны, и социальной солидарности, с другой – важнейшая составляющая российской политической и конституционно-правовой доктрины. И, кстати, именно этот мировоззренческий аспект породил те расхождения в подходах между нами и ЕСПЧ, которые были упомянуты выше.
Рассмотрим в качестве примера системного подхода к оценке нарушения прав одно недавнее Постановление (от 4 июня 2024 года № 28-П). Заявителем была организация, занимающаяся выкупом прав требования по долгам, естественно, с дисконтом, и предъявлением соответствующих требований должникам. Должником в конкретном деле был гражданин, который был должен нескольким кредиторам, причем требование одного из кредиторов было обеспечено залогом единственного жилья этого гражданина. Залог не предполагает наличие исполнительского иммунитета на единственное жилье, поэтому оно было продано и с залоговым кредитором гражданин тем самым рассчитался, но лишился единственного жилья. Возник вопрос о судьбе оставшихся после этого денежных средств: направить на расчеты с оставшимися – незалоговыми – кредиторами или передать гражданину для удовлетворения его жилищных потребностей. Заявитель – как ставший незалоговым кредитором благодаря покупке права требования – настаивал на первом варианте, но суды избрали второй. Поэтому заявитель и обратился в Конституционный Суд, оспаривая нормы, с учетом которых было принято такое решение.
Конституционный Суд подтвердил, что возврат оставшихся после расчетов с залоговым кредитором средств от продажи единственного жилья его бывшему собственнику конституционно оправдан (то есть, по сути, подтвердил распространение на них исполнительского иммунитета). Тем самым защитил в большей степени права не заявителя, а гражданина и других граждан, оказавшихся в такой же ситуации, как он. Но при этом он, однако, отметил, что оспариваемые нормы не обеспечивают определенности в том, что касается условий распространения иммунитета на денежные средства, вырученные от продажи принадлежащего гражданину-должнику на праве собственности и обремененного ипотекой жилого помещения, указав в тексте такие требующие учета аспекты, как наличие или отсутствие злоупотреблений со стороны должника, размер оставшихся средств, если он превышает необходимый для удовлетворения разумных потребностей в жилище. Иными словами, при приоритете жилищных прав гражданина были отмечены и такие факторы, которые при определенных фактических обстоятельствах позволяют учесть и права незалогового кредитора.
Но и в отношениях частного лица с государством сопряжение конкурирующих ценностей также необходимо, что видно из еще одного Постановления этого года (от 9 апреля 2024 года № 16-П). В нем проверялась конституционность норм, на основании которых в конкретном деле решался вопрос о том, должна ли быть перед расчетом с залоговым кредитором за счет реализации заложенного имущества уплачена задолженность по имущественным налогам на это имущества, возникшая после начала процедуры банкротства. Заявитель (залоговый кредитор – крупнейший банк России) настаивал на своем преимущественном праве на эти средства, но суды пошли по другому пути. Такую же позицию занял и Конституционный Суд, с оговоркой, что, если удовлетворение этих налоговых требований до начала расчетов с залоговым кредитором в обстоятельствах конкретного дела фактически приводит к утрате для залогового кредитора экономического смысла залога и при этом не установлено, что именно поведение залогового кредитора создало условия для формирования такого объема налоговой задолженности, суд вправе соразмерно распределить соответствующие средства между налоговыми требованиями и требованиями залогового кредитора.
Казалось бы, здесь речь идет о взаимоотношениях частного лица и государства по поводу налогов. При чем тут права других лиц, которые также должны учитываться? Но дело в том, что Конституционный Суд еще в ранний период своей деятельности, в 1996 году, выразил позицию, согласно которой при регулировании налоговых отношений должно учитываться, что за счет налогов, являющихся важнейшим источником доходов бюджета, обеспечивается осуществление социальной политики государства, которое обязано исходить из необходимости защиты прав и законных интересов всех членов общества на основе принципов справедливости, юридического равенства и равноправия, и в дальнейшем следовал ей. Иными словами, за спиной государства в лице налоговых органов в таких отношениях фактически стоят другие граждане со своими правами, для реализации которых необходимы публичные финансы. Это, конечно, не значит, что государство может произвольно обращать частные средства в публичные, но применительно к рассмотренной ситуации проведенный Конституционным Судом анализ показал, что такой подход нет оснований считать произвольным.
Таким образом, соответствующий субъект экономической деятельности должен принять и признать необходимость достижения компромисса в удовлетворении своих притязаний. Но и государство в этих отношениях не должно быть бескомпромиссным настолько, что такой экономический актор, будучи добросовестным, лишится всего. По существу, речь идет о необходимости выстраивания конституционно-правовыми средствами не просто баланса, а "баланса компромиссов". В этом и состоит не отрицающая частный интерес солидарность.
10. Свойством российского конституционного контроля в сфере защиты прав является доступность для обращения заявителя. В том смысле, что, когда он выполнил требование об исчерпании иных внутригосударственных средств судебной защиты, он может обратиться к нам без каких-либо препятствий.
Сейчас за обращение в Конституционный Суд Российской Федерации предусмотрена государственная пошлина. Но она небольшая – для граждан 450 рублей, для организаций – 6750 рублей. И даже при такой небольшой сумме есть возможность освобождения от нее или отсрочки, рассрочки ее уплаты: достаточно написать заявление об этом, обосновав сложности с ее уплатой. При этом в соответствии с действующим регулированием государственная пошлина подлежит возврату в случае, если обращение не принято Конституционным Судом Российской Федерации к рассмотрению или если по обращению Конституционным Судом Российской Федерации принято постановление в пользу заявителя (а практически всегда, если Конституционный Суд дело принимает к рассмотрению, оно решается в пользу заявителя). То есть государственная пошлина, уплачиваемая при обращении в Конституционный Суд Российской Федерации, подлежит возврату в абсолютном большинстве случаев.
Представитель не обязателен для обращения в Конституционный Суд. Заявитель может действовать самостоятельно. Главное, чтобы он указал, в чем усматривается, на его взгляд, противоречие Конституции, причем требований к глубокой аналитической проработке им этого вопроса мы не предъявляем. Также с 2020 года предусмотрена подача в Конституционный Суд жалоб в интересах граждан не только федеральным Уполномоченным по правам человека и Генеральным прокурором, что было и раньше, но и другими уполномоченными по правам (в субъектах Российской Федерации, по правам ребенка, по правам предпринимателей), а также общероссийскими организациями, которые в соответствии с федеральным законом могут представлять интересы соответствующих категорий граждан и юридических лиц.
Есть возможность подать жалобу в электронном виде. На сайте есть специальный инструмент для этого. Вообще, у гражданина нет необходимости при обращении за конституционно-судебной защитой ехать в Санкт-Петербург. Часть дел рассматривается без проведения публичного заседания, а состязательность обеспечивается отзывами стороны, принявшей оспариваемый акт, на жалобу и возражениями заявителя на эти отзывы. Если же Конституционный Суд проводит по делу публичное заседание, отсутствие заявителя не является категорическим препятствием для ее рассмотрения.
Мы также предусмотрели на сайте Конституционного Суда ряд инструментов в помощь заявителю. "Алгоритм самопроверки заявителя" дает возможность оценки самим заявителем перспективности обращения в Конституционный Суд с жалобой на нарушение конституционных прав. Он сделан как своеобразный тест: задаются вопросы, касающиеся планируемой заявителем жалобы, и в зависимости от ответа либо открывается следующий вопрос, либо дается пояснение, что, исходя из ответа, является препятствием для обращения с жалобой. Это и своеобразная подсказка, что нужно исправить.
Также размещены наиболее часто задаваемые при обращении в приемную Конституционного Суда, на электронную почту и по контактным телефонам вопросы и ответы на них, что, в свою очередь, должно помочь заявителю подготовить обращение, максимально соответствующее формальным требованиям.
Также заявителю предложено ознакомиться с подборкой решений по наиболее часто обжалуемым нормам основных кодексов – в табличной форме с гиперссылками на сами решения Конституционного Суда, в том числе определения об отказе в принятии к рассмотрению. Данная информация призвана снизить количество неперспективных обращений, по которым Конституционный Суд уже выразил позицию. Одновременно она должна помочь гражданам в защите своих прав и в судах общей юрисдикции.
Также на сайте размещена периодически обновляемая база "Права, свободы и обязанности в правовых позициях Конституционного Суда", которая содержит наиболее интересные для граждан правовые позиции за весь период деятельности Конституционного Суда, а также подборки правовых позиций Конституционного Суда по отдельным наиболее остро интересующим граждан вопросам. Это также позволяет гражданам оценить возможность и необходимость обращения к нам, а также ссылаться на наши позиции в конкретных спорах.
Вообще, в нашей работе в полной мере задействованы цифровые технологии. Например, вместо бумажного вида прохождения жалоб и подготовленных по ним материалов в Конституционном Суде России уже несколько лет практикуется система электронного судоделопроизводства – от поступления жалобы в профильное подразделения аппарата до выхода принятого Судом постановления. Хотя подписи на актах Суда "ставим по старинке" – как знак принятия судьей на себя ответственности, все-таки должна быть в этих документах некая сакральность.