Представитель президента в Конституционном суде Михаил Кротов об адвокатской монополии, изменении Конституционным судом своих позиций, роли судей, идее объединения Конституционного и Верховного судов и о «друзьях суда». Интервью для Закон.ру.
«Не все адвокаты должны иметь право работать в высших судах»
— Недавно были опубликованы сразу три документа, предполагающие ограничение на представительство в судах. Последний из них — концепция реформы рынка юридических услуг от Минюста. Не противоречит ли предлагаемый в ней подход известной позиции Конституционного суда[1] о том, что такие ограничения не соответствуют Конституции?
— По Кодексу административного судопроизводства уже было сказано, что это соответствует Конституции[2].
— Да, но проект Минюста предполагает передачу права на представительство адвокатам.
— Если не отсекать других и дать возможность получить им статус адвоката, то противоречия не будет. Хотя я не вижу особой проблемы в том, чтобы была иерархическая система представительства. То есть, например, не все адвокаты должны иметь право работать в высших судах, Конституционном или Верховном. Опыт показывает, что очень часто адвокат не представляет, куда он пришел. По выступлению видно, что человек привык выступать в районном суде, где его задача — смягчить позицию судьи. А в высших судах надо уметь обсуждать вопросы права.
— То есть, даже если вопрос с монополией будет решен положительно, все равно останется вопрос об уровне профессионализма представительства в более высоких судах?
— Да, можно вспомнить про американский опыт: там получаешь лицензию для представительства в верховном суде каждого штата. Когда у тебя есть несколько разрешений от штатов, тогда можешь претендовать на представительство в Верховном суде США. Это все воспринимают абсолютно нормально. В Англии тоже не все юристы имеют право выступать в Верховном суде.
— Часть юристов опасается того, как устроена сама адвокатура в России. Они просят начать реформу с нее.
— Я думаю, что фактически мы на самом начальном этапе обсуждения. Если говорить, что все, кто выступают на рынке, должны быть адвокатами, то и прокурор тоже должен иметь какую-то лицензию. То же самое — государственные служащие.
— У них есть квалификационный экзамен. Поэтому, видимо, исходят из того, что они обладают достаточной компетенцией, чтобы ходить в суд.
— Ну, хорошо, а представитель, направленный в суд казначейством, должен иметь юридическое образование? Или это может быть начальник департамента, который этим занимается и хорошо разбирается, но без диплома юриста?
— Позиция разработчиков в том, чтобы ограничения на представительство не распространялись на госслужащих и корпоративных юристов.
— Это тоже вопрос, но есть и масса других моментов. Например, у нас сегодня сложилась так называемая группа юридических профессий в вузах — правоохранительные органы, прокурорский надзор и так далее. А, например, в Законе о статусе судей и в Законе об адвокатуре, написано — «юриспруденция». Были прецеденты, когда сотрудников полиции, у которых в дипломе написано «правоохранительная деятельность», из-за этого не назначали на должность судьи. Люди с таким образованием, стало быть, не смогут теперь быть судебными представителями?
— Получается неравенство?
— Это не неравенство, это просто иное образование. Есть перекос и в другую сторону. В проектах есть идея, что кандидаты и доктора наук могут тоже представительствовать в суде. Замечательно, но у нас сегодня базовое образование не является обязательным для получения магистерской или кандидатской степени.
— Выходит, можно будет представлять клиентов, не имея юридического образования?
— Да, но кандидатская степень — это сфера наук, а представительство в суде — это немножко другое. Соответствует ли такое решение уровню подготовки и тому, что мы хотим? Вопросов больше, чем ответов.
«Колебания с точки зрения оценки конституционности возможны»
— В итоге, следовательно, при определенных обстоятельствах Вы все же допускаете, что Конституционный суд пересмотрит свою позицию по поводу адвокатской монополии?
— Я бы сказал, что это не пересмотр позиции. Просто если законодательство будет изменено, то, конечно, и общий тренд будет изменен - и тогда это будет уже другое прочтение смысла Конституции. Например, так, что она гарантирует право на квалифицированную помощь, которую осуществляет адвокат.
— Новое прочтение зависит только от изменения законодательства или также от изменения социальной обстановки либо чего-то еще?
— Нет, это прежде всего изменение закона. Но дело в том, что изменение позиции Конституционного суда — это вообще чрезвычайно редкая ситуация.
— А вообще было такое? Я не помню, чтобы суд прямо сказал об изменении своей позиции.
— Нет, такого не было однозначно. Пожалуй, самым характерным было алтайское дело «о назначении губернаторов»[3]. Но даже в этом постановлении пленум суда не отменял свою прежнюю позицию, а, напротив, подтвердил ее. Он сказал, что теперь, поскольку изменилась процедура назначения, может быть вот так. Поэтому здесь не было пересмотра взглядов.
— А принципиально возможно, чтобы Конституционный суд прямо сказал, что раньше он думал так, а теперь иначе?
— Конечно, это очень сложно себе представить, поскольку суд опирается на конституционное положение. Поэтому вряд ли возможно глобальное изменение позиции. Но это то, что касается толкования самой Конституции. Этот вопрос надо отделять от толкования отраслевого законодательства.
— Если принимается закон, повторяющий неконституционный закон, разве может с помощью толкования измениться его оценка с точки зрения Конституции?
— Давайте рассмотрим, например, вопрос по наследственному отказу. Несколько десятилетий Верховный суд говорил, что можно отказываться в пользу любых наследников. Потом Пленум Верховного суда поменял позицию на ровном месте и позволил отказываться только в пользу тех, кто в текущей очереди по закону может получить наследство. Конституционный суд прошел между Сциллой и Харибдой и сказал, что и то, и другое не противоречит Конституции, надо только точно урегулировать этот вопрос в законе[4]. Поэтому колебания с точки зрения оценки конституционности возможны, когда мы говорим о правиле, не имеющем непосредственной опоры в Конституции. А при оценке отраслевого законодательства Конституционный суд защищает не столько его содержание, сколько принципы равенства и доверия к закону.
«Коллегия Верховного суда становится де-факто последней инстанцией»
— Возможно, именно это защищал Конституционный суд, когда недавно сказал, что определения коллегий Верховного суда по одному делу не могут быть основанием для пересмотра других дел[5]?
— Ну, я думаю, использование их для пересмотра других дел было изначально недопустимо, потому что противоречило закону. А вот вопрос: как быть в будущем? Выступая в Конституционном суде по этому делу, я предлагал подумать над этим в постановлении, но этого не случилось. А ведь надо учитывать вот что. Раньше Конституционный суд соглашался с тем, что постановления Президиума Высшего арбитражного суда могут служить основанием для пересмотра других дел[6]. Но тогда Президиум работал как кассационный суд с точки зрения количества дел. Сейчас же Президиум Верховного суда гражданские дела почти не рассматривает. За прошлый год, например, из гражданской коллегии не было передано ни одного. Получается, коллегия Верховного суда становится де-факто последней инстанцией, хотя де-юре ее решение не окончательно. Но ее решения, с точки зрения последнего постановления Конституционного суда, можно проигнорировать, они не являются прецедентными.
— Не означает ли это, что мы отступаем от такой конституционной ценности, как единообразие толкования закона?
— Я об этом как раз говорил на заседании Конституционного суда. Возможно, надо было бы придать значение определениям коллегий, но не через механизм пересмотра дел по новым обстоятельствам, а как-то иначе. Взять, например, «Бюллетень Верховного Суда РСФСР». Там было три раздела: постановления Пленума, решения Верховного суда и «вести с мест», то есть о делах в нижестоящих судах. Понятно, что это не было решение Верховного суда, никто его не одобрял, не рассматривал. Но это была информация о том, что дело рассмотрено, и мы в принципе считаем его правильным.
— А кто выбирал?
— Редколлегия журнала.
— То есть не Президиум?
— Нет, в состав редколлегии входил председатель Верховного суда и его заместители, и все прекрасно понимали, что помещение этого дела в бюллетень — это тоже был ориентир для судебной практики. Так продолжалось и в 1990-е годы. И я не знаю судью, который не следит за тенденциями в практике коллегий Верховного суда. Это и сейчас важно, они формируют судебную практику.
— То есть, Вы хотите сказать, что у определений коллегий уже есть прецедентная сила и надо только ее как-то закрепить в законе?
— Давайте не исходить из того, прецедентный характер связан с пересмотром по новым обстоятельствам. В качестве ориентира при рассмотрении других дел они, конечно, необходимы. У нас, к сожалению, законодательство сегодня очень часто меняется и нуждается в интерпретации. И Верховный суд старается давать разъяснения. Но не всегда успевает. Заметьте при этом, как изменилась практика работы Верховного суда с советских времен. Тогда сначала был обзор. Смотрели на реакцию. Потом давали рекомендации, и только потом выносили на Пленум. Никогда не было так, что взяли, и сразу на Пленум вынесли. Я не помню ни одного случая, когда для Пленума или для обзора практики тогда какая-то ситуация гипотетически предполагалась.
«Судья — это не толкователь закона для стороны»
— Возможно, более правильной была бы система, когда высший суд рассматривает только конкретные дела и не дает абстрактных толкований. Причем толкования в решениях по конкретным делам являются обязательными для нижестоящих судов.
— Сложно сказать. Это зависит от особенностей регулирования. Мы сегодня пытаемся максимально все урегулировать, если судить по потоку законов. Поэтому получается слишком разветвленное и не всегда согласованное законодательство. В этих условиях трудно выпускать обязательные для всех решения по конкретным делам.
— То есть проблема в том, что законов слишком много и коллегии не успевают их толковать? Возможно, им в первую очередь мешает тот поток однотипных дел, который мы наблюдаем в последние годы?
— Отчасти можно сетовать на однотипность. Но надо учитывать, что такие дела суд рассматривает быстрее. Второй момент заключается в том, что у нас очень маленькое количество дел попадает на пересмотр. Не хватает ресурса и возможности, чтобы охватить все ситуации. Поэтому надо менять парадигму прежде всего для судов общей юрисдикции, и усиливать роль первой инстанции. Ведь именно они основные решения принимают.
— Как может быть усилена их роль? Они ведь в любом случае будут выполнять функцию рассмотрения конкретного дела. Их решение не будет окончательным.
— Дело как раз в таком отношении к первой инстанции. Все считают, что решение апелляции или кассации важнее. Поэтому состав этих инстанций контролируется более серьезно, туда идут более квалифицированные люди с опытом. А все-таки бόльшая часть решений не идет на обжалование. Они остаются в силе, и потом для многих становятся ориентиром на практике. А у нас сегодня этот пласт практики не анализируется. Оценивают только, устояло ли решение в вышестоящих инстанциях.
— А недавняя инициатива Верховного суда об отмене мотивировки по гражданским делам — это усиление роли суда первой инстанции или, напротив, ее ослабление?
— Вопрос, на мой взгляд, в другом. Я, например, наблюдал, как работает американский суд. Возьмем уголовные дела: если есть признание – плати сумму штрафа по приговору, и свободен. Никакой мотивировки. А если нет признания, то присяжные. Что касается гражданских дел, то 99% в США заканчиваются мировым соглашением.
— Для этого не нужна мотивировка…
— Тогда, конечно, мотивировка не нужна. Но только просто вопрос в том, что на сегодняшний день наша юридическая практика на это не ориентирована.
— Ну, во-первых, не ориентирована, а во-вторых, предложение Верховного суда заключается не в том, чтобы не писать мотивировку, если есть мировое соглашение, а в том чтобы не писать мотивировку к решению самого суда.
— Я думаю, здесь много моментов, на которые надо смотреть в целом. Например, Надежда Александровна Чечина, когда учила меня гражданскому процессу, говорила, что обязательное требование к судебному решению — это разрешение спора по существу, а не ответ на вопрос, который хочет сторона. Если ты пришел в суд, считая сделку недействительной, то суд должен рассмотреть всё: признать ее недействительной и применить все последствия недействительности, — то есть получить разрешение спора. У нас сегодня, поскольку мы перешли к принципу состязательности, получается вместо разрешения спора его дробление на много мелких дел. Для таких, промежуточных, дел мотивировка, наверное, и не нужна. Зачем мне мотивировка, если я хочу, чтобы мне просто подтвердили, что сделка есть? Более того, очень часто бывает, когда приходят за явно отрицательным решением, но хотят, чтобы в мотивировочной части что-то было написано. Это использование судебной структуры не для тех целей, для которых она предназначена. Судья — это не толкователь закона для стороны.
— Получается, что Вы не видите большой проблемы в том, что предлагают убрать мотивировку?
— Я не сказал, что я не вижу. На самом деле если мы действительно видим спор, который нуждается в разрешении, то интересны мотивы решения. Иначе я не понимаю, как будут работать остальные инстанции.
— План такой, что при обжаловании мотивировку изготовят. Однако исходят из того, что обжалуется только малая часть решений первой инстанции.
— Да, но вопрос- то в том, что не обжалуются, может, быть как раз из-за того, что первая инстанция все мотивировала, и я не вижу поводов для жалобы. А когда сторона пришла, получила «заплатите столько-то», то у меня сразу вопрос — а почему?
— Да, особенно при частичном удовлетворении требований без мотивировки есть опасение, что судья решил на глазок.
— Это вопрос, который будет перенесен из первой инстанции во вторую. Явно будет вопрос и с судебными расходами, которые никогда полностью не удовлетворяют…
— Но это все, скорее, о том, что реформа не решит проблемы с загруженностью судов. А нет ли в этом вопросе конституционного измерения? Можно ли с точки зрения Конституции отказаться от мотивировки по общему правилу?
— Вряд ли, потому что Конституция ставит задачу обеспечить доступ к правосудию и справедливое рассмотрение тем судом, который определен законом. Если это будет обеспечиваться, то особой проблемы не будет.
— Если это предлагается ради снижения нагрузки на суды, то, возможно, есть иные способы для этого?
— Способы, наверное, существуют разные. Но этот вопрос надо поднимать внутри системы, чтобы видеть, как это работает и в какую сторону что можно поправить. Какие-то дела у нас явно искусственные. Например, когда госорган не хочет сам принимать решения. Ждет решения суда. И суд штампует такие дела. Спрашивается, зачем мы нагружаем судебную систему? Понятно, что, по большому счету, здесь нужно какое-то обратное взаимодействие. Чтобы суд мог обратиться, грубо говоря, к министру и пожаловаться на его подчиненных: «Почему они не принимают решения, которые обязаны принимать». Понятно, что это для чиновника уход от ответственности типа «я вот так отказываю, но раз суд сказал, то я сделаю».
— Но еще очень большая категория дел — это дела о взыскании долгов по ЖКХ, дела о взыскании налогов с граждан. Может, как-то позволить их взыскивать вне суда?
— А Вы уверены, что все требования по ЖКХ сегодня обоснованны? Я нет. Они начисляют платежи раньше положенного срока, еще в текущем месяце. И уже сразу пишут, что есть долг! А сколько у нас споров о том, что две управляющие двойные счета выставляют. Перейти на систему бесспорного списания в таких условиях будет опасно. Есть вторая проблема — это, действительно, то, что у людей просто денег нет. Ну, а третий момент — это то, что мы очень медленно двигаемся и так и не провозгласили, что если у тебя большая квартира, которую ты не можешь содержать, — переезжай в маленькую.
— На этот счет Конституционный суд уже давно высказывался[7]. Но вопрос так и не решен…
— Дело в том, что Конституционный суд неоднозначно сказал о том, что именно надо внести и куда, то есть он предложил законодателю подумать. Законодатель пока не нашел варианта решения этой проблемы.
— Известно, что Минюст разрабатывает законопроект, позволяющий изъять единственное жилье за долги.
— Проблема в том, что нужно отменять положения о недопустимости взыскания единственной квартиры, если это единственное жилье. Если мы вспомним, откуда эта норма взялась, то это приложение к ГПК РСФСР с перечнем имущества, не подлежащего взысканию. Там была квартира, но в советские времена квартира у гражданина в собственности находиться не могла. То есть либо это был ЖСК, где он имел пай, либо это была квартира по договору найма. Значит, единственное, о чем могла идти речь, — это жилой дом в личной собственности. У нас же эта норма стала защищать огромное количество собственников. Но я не понимаю, почему по ипотеке на единственную квартиру можно обратить взыскание, а в других случаях нельзя. На мой взгляд, это рецидив ложного понимания социальной защищенности. У нас почему-то привязка, что квартира — это единственная ценность. Но что мешает продать квартиру и купить меньшего размера или вообще снимать жилье?
— Возможно, потому что право у нас все-таки не так уж хорошо защищает нанимателей, особенно частного жилья.
— У нас очень слабо развит рынок найма жилья. А если бы можно было спокойно у государства арендовать жилье, то проблемы бы такой не было. Мы же вместо этого бесконечно продлеваем право приватизировать государственное жилье. Уже дошли до границы, когда люди, которые родились после СССР, имеют право на приватизацию. Это уже социальное право — так многие фракции заявляют. Но тогда получается, что государство не может построить доходный дом и сдавать его в аренду. Ведь все приватизируют! А ведь на самом деле, в чем проблема-то - снимать жилье?
— Для этого можно арендовать жилье у частного лица. Зачем строить государственное?
— Да, арендный рынок существует, но он не настолько легализован и не настолько эффективен, как хотелось бы. Чтобы я спокойно мог зарегистрироваться или временную регистрацию получить, с тем чтобы ни от кого не зависеть.
«Для отмены значения регистрации мы должны поменять парадигму»
— Это большая проблема, действительно, что невозможно получить регистрацию. Между прочим, вообще на проблему значения регистрации стоит обратить внимание Конституционному суду.
— Регистрацию суд уже признал необязательной.
— Суд признал, но проблема есть. Недавно была публикация, где описывались случаи, когда регистрацию по-прежнему делают условием реализации прав — на лечение, на участие в выборах. На это в суд не поступали жалобы?
— Здесь сложный вопрос. Давайте посмотрим историю. Сначала Конституционный суд сказал, что нельзя делать регистрацию условием признания права на жилплощадь[8]. Раньше ведь такое право признавалось за лицами законно вселенными. А ими считались те, кто вселился по требованиям правил о прописке. Суд справедливо отменил этот подход. Но потом встал вопрос о том, можно ли зарегистрироваться в садовых домиках. И суд разрешил ее[9], в том числе за чертой населенного пункта. Но я тогда говорил, что если это позволять, то должны быть определенные требования к территориям, на которых регистрируются. Должны быть зарезервированы земли для детских садов, медицинских учреждений, почты, магазина и так далее. Потому что граждане, которые зарегистрированы, как жители имеют право на эти блага. Но суд тогда очень витиевато написал, что гражданин принимает на себя связанные с такой регистрацией ограничения.
— Да, это их выбор.
— Но, я считаю, что принятие этих ограничений на себя неправильно. Потому что медицинская помощь должна оказываться гражданам Российской Федерации безотносительно места их жительства. Но у нас весь механизм планирования средств на осуществление социальной деятельности связан с количеством населения, которая есть на данной территории. А это мы определяем по регистрации.
— Но разве это повод запретить регистрироваться, где хочется? Говоря человеку, что ты не можешь здесь регистрироваться, мы определяем за него, где ему жить.
— Место жительства, ради бога, может выбирать. Но для отмены значения регистрации мы должны поменять парадигму. Те же американцы, у них выплат немного. Они отправляют чек напрямую из федерального центра. А дальше иди, сам разбирайся, где получить деньги. У нас другая система планирования, территориальная. Отказаться от нее, я думаю, при тех масштабах территории и населения, что у нас, почти нереально.
— Можно, не нарушая этой системы, сказать, что будешь регистрироваться где угодно. Зарегистрировался ты в халупе какой-нибудь, пожалуйста, живи там. Мы будем планировать, исходя из того, что ты здесь живешь.
— Да, а представьте себе, что он зарегистрировался где-нибудь в центре лесного массива. А теперь говорит: обеспечение мне дороги, электричество, доставку почты.
— Пусть сам решает...
— Ну, подождите, он гражданин Российской Федерации, он имеет право пользоваться этими благами. Если он выбирает место жительства, то тогда государство, обязано обеспечить ему предоставление этих услуг.
— Разве есть обязанность провести дорогу в любое место, куда я хочу?
— А посмотрите, сколько у нас требований: к нам не проехать, в школу детей не отвести.
— Это скорее политические требования, а не юридические обязательства.
— Как раз это юридическое обязательство. Обучение детей — это местные вопросы. Кто обязан обеспечить школу? А медицинское обслуживание — это обязанность государства.
— Вопрос тогда, в чем именно она заключается.
— Ну, хорошо, экстренная помощь.
— Это да.
— А если я живу бог знает где, они обязаны иметь вертолет, чтобы до меня добираться?
— На Крайнем Севере такие вертолеты есть.
— На Крайнем Севере количество таких людей небольшое. А если я в Ленинградской области в болотах поселюсь. Мне здесь нравится, я люблю эту природу. А теперь все сюда ко мне езжайте. Насколько это будет оправданно?
— Можно установить стандарты: если ты живешь в таких местах, то скорая медицинская помощь приезжает через два часа к тебе.
— Я не думаю, что это так просто. Это вопрос, который, на самом деле, нуждается в обсуждении.
— Иными словами, нельзя сказать, что в силу Конституции государство как-то должно обеспечить реализацию этих прав гражданами?
— Я считаю, что права человека как направление — это либо политология в чистом виде, либо сфера научного исследования. Потому что как только мы доходим до реализации конституционных прав свобод граждан, то, как правило, это всегда связано с реализацией в отраслевом законодательстве.
«От объединения судов я вижу больше минусов, чем плюсов»
— Но права человека суды все же защищают, основываясь на общих положениях. Кстати, как Вы относитесь к сигналам о том, что Россия может выйти из Европейского суда по правам человека? Смог бы Конституционный суд полноценно заменить ЕСПЧ в плане защиты прав человека, как бы мы эти права ни понимали?
— Я полагаю, что вполне. То, что записано в Конституции Российской Федерации, полностью соответствует Европейской конвенции по правам человека и Всеобщей декларации прав и свобод человека и гражданина. Те разногласия, которые у нас есть с Европейский судом, обусловлены иногда предвзятостью, а иногда трендами европейскими, которые не имеют под собой реальной опоры в Конвенции. Европейский суд стал выступать как орган, который решил вмешиваться в законодательное регулирование. Как суд при наличии общей конституции для большинства европейских стран. В его практике появилась тенденция к полной гармонизации законодательства всех стран без учета национальных особенностей.
В результате возникают разногласия. Они не понимают роли прокурора у нас. Для них прокурор — только обвинитель. Поэтому требовали, чтобы его убрали. Они не понимали нашу систему конституционных и апелляционных инстанций. То же самое дело Анчугова и Гладкова (о праве осужденных к лишению свободы голосовать на выборах — прим. ред.). Нет в Европейской конвенции подобного требования. Говорят - «европейский консенсус». Какой же консенсус, когда в Англии иначе? А по вопросу о гей-пропаганде так вообще не прочитали, о чем говорится в законе. В нем сказано о запрете агрессивной пропаганды в отношении несовершеннолетних. И только!
— Ну, мой вопрос не столько о расхождениях в практике Конституционного суда и ЕСПЧ, сколько о том, сможет ли Конституционный суд справиться с тем же потоком дел, что попадает в ЕСПЧ?
— Количество дел, которые есть в Европейском суде, может быть сокращено. Там очень много не всегда обоснованных претензий, которые отклоняются.
— Но, например, за прошлый год там две с лишним сотни постановлений. Это намного больше, чем принял Конституционный суд за тот же период.
— Нет. Конституционный суд рассматривает порядка 20 000 обращений в год.
— Но по существу он их не решает…
— Не факт. Решается порядка тысячи. Это ведь не только постановления, но и отказные определения. Они тоже проходят через судейский Пленум.
— Порядка тысячи содержательных отказных определений?
— Нет, всех. Все отказные определения проходят через Пленум. Судьи рассматривают все эти дела. Другое дело, что в более упрощенном варианте, поскольку это отказ. Ну а тот же Европейский суд имеет палаты, он больше. Может ли Конституционный суд работать так же. Думаю, тогда надо изменить полномочия Конституционного суда.
— Каким образом?
— Сегодня Конституционный суд рассматривает вопрос о несоответствии конституции законов. У них задача оценивать не фактические обстоятельства, не нарушение прав человека в конкретной ситуации, а то, нарушает ли закон Конституцию. Поэтому можно ему дать право констатировать нарушения прав человека без затрагивания норм Конституции, оценки закона и присуждения компенсации.
— Но тогда Конституционный суд превратится в еще одну инстанцию в судебной системе.
— Ну, это вопрос соотношения. Надо очень четко прописать критерии отбора дел, запретить вмешиваться в дела других судов: Верховного и т.д. Я бы даже предложил разделить, чтобы Конституционный суд констатировал факт нарушения прав человека в деле, а компенсацию пускай Верховный суд присуждает.
— Может, тогда проще будет объединить два высших суда? Как Вы относитесь к этой идее?
— Во-первых, я считаю, что эта идея сегодня не очень, скажем так, реально обсуждается. Надо в таком случае понимать, что Конституционный суд утратит те функции, которые он сегодня в обществе осуществляет. Например, признание возможности исполнения решения Европейского суда по правам человека. Если это будет делать Верховный суд, то будет конфликт интересов, ведь он же был и органом, который принимал решение, противоречащее решению ЕСПЧ. Второй момент — получается, что тогда одна коллегия единого Верховного суда будет требовать пересмотра решений другой коллегии. То есть конституционная коллегия будет проверять другие коллегии. Для этого она должна стоять выше них. Мы создадим иерархию внутри суда.
— Суперпрезидиум?
— Ну, это тоже нелогично. И получается, все коллегии работают тройками, а конституционная как? Она же так не может, должен быть пленум внутри коллегии. Честно говоря, от объединения судов я вижу больше минусов, чем плюсов.
— Может, создать внутри Конституционного суда палаты, как было раньше? Тогда можно больше дел рассматривать.
— Ну, на самом деле такие предложения высказываются. Это вряд ли сильно увеличит количество постановлений, но зато разгрузит многих судей. Нагрузка на судей сегодня достаточно большая, потому что все дела рассматриваются только полным составом. Но можно и без этого что-то изменить в организации работы суда. Сейчас у судей нет специализации. Возможно, имело бы смысл выделить, например, 3-5 судей, которые специализируются в определенной тематике. Они могли бы смотреть свои дела и высказать предложение для всего состава суда.
«Откуда друг суда знает материалы дела?»
— Может, помимо специализированных судей Конституционному суду помогут так называемые «друзья суда» — лица, не участвующие в процессе, но представляющие свое мнение по нему по своей инициативе? Кстати, недавно суд официально признал такую возможность в своем регламенте. Вы всегда были против приобщения таких заключений к материалам дела. Теперь Ваша позиция изменилась?
— Ну, суд и раньше их приобщал по принципу того, что раз есть, давайте приобщим. Я сторонник того, что для таких инстанций, как Конституционный суд, соблюдение регламента и процессуальных требований является обязательным. Если мы говорим, например, о представлении инициативного заключения, то я не понимаю, откуда оно берется. Все-таки материалы представляет сторона или суд по собственной инициативе. Не может быть ситуации, когда вдруг кто-то со стороны приходит: а возьмите еще мое.
— Но это происходит. Вопрос, скорее, правильно это или нет.
— Я не вижу препятствий, если судья хочет запросить заключение. Если сторона просит приобщить - тоже, пожалуйста. Но когда в инициативном порядке. Иначе это все равно, что рассматривается спор о разводе между двумя супругами и приходит человек, который говорит: «Знаете, я эту женщину люблю, давайте мое мнение выслушаем».
— Нет, спор о разводе между двумя супругами касается этих двух супругов. А тут же конституционно значимые, общественно значимые вопросы.
— Чтобы дать заключение по делу, по которому они выступают, надо знать материалы дела. Откуда друг суда знает материалы дела? Надо видеть хотя бы заявление. А оно не вывешивается на сайте суда.
— Никто не мешает получить это заявление от стороны.
— Тогда, пусть сторона и представляет это заключение. Вопрос только в том, причем тут статус друзей суда.
— Тогда другой вопрос: а почему заявление закрытое? На самом деле, на сайте Конституционного суда трудно найти информацию о том, какие дела переданы, какие не переданы. Есть раздел о поступивших обращениях, но для поиска надо внести номер дела или имя заявителя.
— Конечно, отчасти это недостаток. Но надо учитывать, что вопрос о том, передана жалоба или нет, не имеет процессуального значения. Сначала ее оценивает секретариат. Если она не соответствует каким-то требованиям, ее по формальным основаниям отклоняют по решению секретариата. Если формально все нормально, то профильное управление готовит свой доклад и представляет на судейском пленуме. И пленум принимает решение, что дальше делать с этой жалобой. Следующий этап — изучение судьи. Это еще тоже не принятая жалоба. Судья ее изучает, и если он видит необходимость ее рассмотреть, то только тогда на следующем пленуме уже будет принято решение о принятии жалобы. Поэтому публиковать все жалобы бессмысленно. Это огромный массив, который не имеет перспектив.
— Может быть, было бы правильно публиковать материалы дела на стадии, когда уже принято решение о рассмотрении по существу? Неважно, в заседании или без заседания.
— В деле несколько томов. И как это все публиковать?
— Хотя бы заявление. Есть ли в этом смысл, на Ваш взгляд?
— Я, например, по себе могу сказать, что перестал направлять письменное заключение по предварительному рассмотрению. Я каждый раз людям ссылаюсь на то, что это не предусмотрено Законом о Конституционном суде. Я свое заключение даю по принятому делу. Потому что если я предварительно высказал какую-то позицию, то она остается в материалах дела. Если дело идет на принятие, то сторона радостно ссылается на то, что такая моя позиция. Но это еще не позиция! Позиция будет сформирована, когда дело будет принято, когда оно будет изучено.
— Вряд ли мнение друзей суда будет обладать таким же весом. Но предоставление возможности его высказать путем публикации хотя бы заявления разве не было бы полезным?
— Есть еще проблема с публикацией. К заявлению прилагается судебное решение без каких-либо купюр. А у нас не все судебные решения сегодня публикуются.
— Может, какие-то части можно было бы вычеркнуть.
— А это уже нарушение будет. К тому же, пока дело не принято к рассмотрению, это еще не процессуальный документ. Да и после есть проблема с тем, что считать материалами дела в Конституционном суде. Это неизвестно. Я пару раз уже высказывался на эту тему: о том, что когда председательствующий задает вопрос, есть ли ходатайства о приобщении материалов к делу, то мне хотелось бы понять, а что есть в деле. Я не знаю, какие материалы у вас приобщены на данный момент. И продолжается ли их изучение после того, как закончено рассмотрение. Например, я послал запрос в Институт законодательства и сравнительного правоведения, получаю ответ. Приезжаю в заседание, а там лежит их же ответ, который был адресован судье. Почти совпадает, но есть и расхождения. У меня вопрос: а надо ли мне приобщать тот, который мне был отправлен? Чем он отличается от того, который в деле лежит?
— Возможно, если их не только приобщать, но и публиковать, то дела в Конституционном суде обретут большую ценность благодаря большей открытости?
— На самом деле, я не думаю, что из-за этого ценность повысится или понизится. Все-таки ценность представляет именно решение суда. Оно незыблемо, оно требует исполнения. Но в действительности там много нюансов, конечно. Я не случайно поэтому пошел по пути публикации сборников своих выступлений. Умный человек сравнит с постановлением и поймет.
— Видите, Вы тоже находите в этом ценность. Может, еще в Интернете выкладывать?
— А зачем? Жанр довольно специфичный. Это судебное выступление. Но я начал публиковать, потому что понимаю, что у нас жанр судебных выступлений почти утрачен. Может, это еще пригодится для последователей.
[1] Постановление КС РФ от 16.07.2004 № 15-П «По делу о проверке конституционности части 5 статьи 59 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросами Государственного Собрания - Курултая Республики Башкортостан, Губернатора Ярославской области, Арбитражного суда Красноярского края, жалобами ряда организаций и граждан».
[2] Определение КС РФ от 29.03.2016 № 680-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Шереметова Ивана Тихоновича на нарушение его конституционных прав частью 1 статьи 55 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации».
[3] Постановление КС РФ от 21.12.2005 № 13-П «По делу о проверке конституционности отдельных положений Федерального закона “Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации” в связи с жалобами ряда граждан».
[4] Постановление КС РФ от 23.12.2013 № 29-П «По делу о проверке конституционности абзаца первого пункта 1 статьи 1158 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина М.В. Кондрачука».
[5] Постановление КС РФ от 17.10.2017 № 24-П «По делу о проверке конституционности пункта 5 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами граждан Д.А.Абрамова, В.А.Ветлугаева и других».
[6] Постановление КС РФ от 21.01.2010 № 1-П «По делу о проверке конституционности положений части 4 статьи 170, пункта 1 статьи 311 и части 1 статьи 312 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами закрытого акционерного общества “Производственное объединение “Берег””, открытых акционерных обществ “Карболит”, “Завод “Микропровод” и “Научно-производственное предприятие “Респиратор”».
[7] Постановление КС РФ от 14.05.2012 № 11-П «По делу о проверке конституционности положения абзаца второго части первой статьи 446 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами граждан Ф.Х. Гумеровой и Ю.А. Шикунова».
[8] Постановление КС РФ от 25.04.1995 № 3-П «По делу о проверке конституционности частей первой и второй статьи 54 Жилищного кодекса РСФСР в связи с жалобой гражданки Л.Н. Ситаловой».
[9] Постановление КС РФ от 14.04.2008 № 7-П «По делу о проверке конституционности абзаца второго статьи 1 Федерального закона "О садоводческих, огороднических и дачных некоммерческих объединениях граждан" в связи с жалобами ряда граждан».
Владимир Багаев