КС РФ и ЕСПЧ: ПЕРЕКРЕСТНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
Российская правовая система испытывает влияние не только тех правовых позиций, которые вырабатываются в рамках национальной судебной системы. Давно уже стали частью российской реальности прецеденты Европейского суда по правам человека. Однако в последние годы исследователи задаются вопросом: насколько корректно и точно воспринимается точка зрения Европейского суда российской судебной системой?
Иногда юристы говорят: «закон – это то, что о нем думают судьи», «правовое государство – это государство судей». Приведенные афоризмы, конечно, не отражают полностью сути таких сложных понятий, как «закон» или «правовое государство». Их используют, чтобы подчеркнуть особую роль судебных органов в правовой системе. Действительно, влияние судов на правовую систему велико и в последние годы лишь усиливается.
Все три высшие судебные инстанции в России давно оперируют не только понятием «закон», но и понятием «правовая позиция». Применительно к Конституционному Суду РФ, например, сам законодатель подчеркивает их важность при осуществлении конституционного судопроизводства (ст. 73 Федерального конституционного закона о КС РФ (ФКЗ о КС РФ). Но и без специального упоминания в законодательстве суды ориентируются на выработанные судебной практикой правовые позиции, которые, по сути, как раз и представляют собой то, что думают судьи о законе.
Давно уже обычным явлением стало использование правовых позиций КС РФ судами общей и арбитражной юрисдикции. Причем эта практика не одно- сторонняя: КС РФ также учитывает правовые позиции, наработанные Верховным Судом РФ и Высшим Арбитражным Судом РФ. Такое перекрестное взаимодействие дает судам дополнительные возможности для решения многих сложных проблем, существующих в отечественной правовой системе. Но в процессе этого взаимодействия возникают издержки, связанные с адекватностью понимания судебных правовых позиций, полнотой их учета при вынесении решений. Избежать их не всегда удается, но главное, что законодательство предусматривает для этого механизмы, которые можно и нужно применять.
Например, гармонизация правовых позиций ВС РФ и ВАС РФ может быть достигнута путем проведения совместных заседаний их пленумов. Если говорить о правовых позициях КС РФ, то ВС РФ и ВАС РФ не остаются в стороне от их формирования. Они обладают правом на обращение в КС РФ как в связи с конкретным делом, так и в абстрактном порядке. Даже если два высших суда не являются стороной по делу, им всегда предоставляется возможность донести свое видение правовых проблем до КС РФ. Как правило, на стадии подготовки дела к слушанию судья-докладчик и председательствующий в заседании включает представителей двух высших судов в «круг лиц, подлежащих приглашению и вызову в заседание Конституционного Суда» (ст. 49 ФКЗ о КС РФ). Кроме того, решения КС РФ направляются двум высшим судебным органам в порядке обязательной рассылки, что дает им право в любом случае ставить вопрос об официальном разъяснении таких решений (ст. 77 и 83 ФКЗ о КС РФ).
Но российская правовая система испытывает влияние не только тех правовых позиций, которые вырабатываются в рамках национальной судебной системы. Прецеденты Европейского суда по правам человека также стали частью российской правовой реальности. На них ориентируются в своей работе как Верховный Суд (см., например, п. 11 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 10.10.2003 № 5), так и Высший Арбитражный Суд (см., например, Информационное письмо от 20.12.99 № С1-7/СМП-1341). Излишне говорить, что прецеденты Европейского суда оказывают значительное влияние и на практику КС РФ. В его решениях давно и прочно обосновались правовые позиции европейской судебной инстанции. Однако в последние годы некоторые исследователи задаются вопросом: на- сколько корректно воспринимаются правовые позиции Европейского суда российской судебной системой?
Говоря о практике КС РФ, правоведы замечают: «...ссылки на Конвенцию и страсбургскую судебную практику в постановлениях Конституционного Суда не гарантируют соответствие им постановлений Конституционного Суда; они не предохраняют и от искаженного применения методов анализа дел, основанных полностью или в части на Конвенции»1.
Подобная критика, обусловленная применением Конвенции и практики Европейского суда, адресуется российской судебной системе в целом2. Не вдаваясь в анализ данной критики, следует в принципе признать продуктивной постановку проблемы об адекватном учете правовых позиций Европейского суда в рамках российской правовой системы. Однако будет логично пойти дальше и поставить также другой вопрос: насколько адекватно воспринимает Европейский суд правовые позиции национальных высших судов? В частности, российского КС РФ.
Постановка этого вопроса не носит отвлеченный характер. Есть конкретный повод, чтобы поразмышлять на эту тему. Постановлением от 07.10.2010 Европейский суд по правам человека признал нарушенными права российского военнослужащего К. Маркина, которому было отказано в предоставлении отпуска по уходу за ребенком на срок до трех лет. Данный гражданин ранее обращался в КС РФ, который Определением от 15.01.2009 № 187-О-О отказал ему в рассмотрении жалобы, посчитав, что его права не нарушены. Эти решения не просто противоположны, они конфликтны. Постановление Европейского суда довольно резко осуждает решение КС РФ, и на сегодняшний день это, к сожалению, данность, с которой приходится считаться. Сожаление, конечно, вызывают не сами по себе резкие оценки, прозвучавшие в европейском решении. Сравнивая два эти текста, трудно отделаться от мысли, что произошло недоразумение, которого вполне можно было избежать.
Как ни странно, основная критика в решении Европейского суда обращена не по отношению к самой ситуации лишения военнослужащего возможности брать отпуск по уходу за ребенком на три года. При чтении Постановления создается впечатление, что Европейский суд удовлетворил жалобу в основном из-за своего неприятия доводов КС РФ и качества предложенных им аргументов. То есть сам заявитель, лишенный отпуска, остается как бы в стороне, а на передний план выдвигается вопрос о том, как такая правовая ситуация объяснена органом конституционного контроля. Само по себе это несколько странно, и возникает закономерный вопрос: нет ли здесь подмены предмета судебной проверки? Принимая такой поворот дела, попытаемся проанализировать, есть ли несовпадение между доводами КС РФ и тем, как их интерпретировал Европейский суд по правам человека?
Итак, в тексте Постановления Европейского суда можно выделить три наиболее острых критических тезиса. Первый. Европейский суд приводит цитату из Определения КС РФ: «...предоставив право на отпуск по уходу за ребенком в порядке исключения только военнослужащим женского пола, законодатель исходил, во-первых, из весьма ограниченного участия женщин в осуществлении военной службы, а во-вторых, из особой связанной с материнством социальной роли женщины в обществе, что согласуется с положением статьи 38 (часть 1) Конституции Российской Федерации». Европейский суд расценил такой довод как свидетельство «восприятия женщин как главных воспитателей детей и мужчин как основных кормильцев», назвав это «гендерным предрассудком».
Но из приведенной цитаты такое восприятие никак не следует. Конституция РФ в равной мере ориентирует на поддержку и материнства, и отцовства (ст. 7). Давая обоснование тому, почему для женщины-военнослужащей сделано исключение (ей предоставлено право на отпуск по уходу за ребенком до трех лет), КС РФ ссылается на ст. 38 Конституции, которая обязывает государство защищать материнство и детство (эти понятия здесь неразрывны).
Имеется в виду социальная роль женщины, обусловленная особой связью матери с ребенком в первые годы его жизни. Именно этим объясняется льгота, предоставляемая женщинам, а вовсе не тем (странно опровергать это суждение), что будто бы таково место женщины в обществе, таков ее удел. Женщины не обязаны использовать предоставленную им льготу. Законодательство дает женщине возможность работать, при этом ей обеспечены свободные от работы часы для кормления.
Кроме того, родители вправе воспользоваться услугами государственных детских учреждений или поручить уход за ребенком другим лицам в частном порядке. Поэтому нет оснований истолковать ссылку КС РФ на конституционную норму о «защите материнства и детства» так, как это сделал Европейский суд: будто бы КС РФ в плену гендерных предрассудков и чуть ли не сторонник концепции позапрошлого века «киндер, кюхе, кирхе». Это недоразумение возникло на почве искаженного понимания доводов КС РФ.
Второй тезис Европейского суда направлен против разъяснения того, почему это право отсутствует у военнослужащих-мужчин. Европейский суд полагает, что из Определения КС РФ усматривается, что ограничение таких прав, как право на отпуск по уходу за ребенком, установленное для военнослужащих мужского пола, имеет целью обеспечение боеспособности армии и соответственно защиты национальной безопасности. Основным доводом КС РФ в поддержку ограничения прав военнослужащих было то, что военная служба предъявляет особые требования. В частности, она требует непрерывного исполнения военнослужащими своих обязанностей. Следовательно, массовое использование военнослужащими отпуска по уходу за ребенком оказало бы негативное влияние на боеготовность и боеспособность Вооруженных сил. Европейский суд находит этот довод неубедительным. Он отметил, что нет никаких указаний на то, что проводилось какое-либо экспертное изучение или статистическое исследование для оценки числа военнослужащих, которые могли бы обратиться за предоставлением им отпуска по уходу за ребенком до достижения возраста трех лет в то или иное время и хотели бы сделать это. Соответственно, заключает Европейский суд, отсутствует и доказательственная база для утверждений, что число военнослужащих, одновременно взявших отпуск по уходу за ребенком, было бы столь значительным, что это подорвало бы боеспособность армии.
Читая приведенный отрывок решения Европейского суда, мы вновь сталкиваемся с «трудностями перевода», с неоправданно широкой интерпретацией доводов КС РФ. Термины «боеспособность» и «боеготовность» вообще не употреблены КС РФ. В тексте Определения написано следующее: «...военная служба в силу предъявляемых к ней специфических требований исключает возможность массового неисполнения военнослужащими своих служебных обязанностей без ущерба для охраняемых законом публичных интересов». В данном случае речь идет не столько о том, что КС РФ опасался снижения бое- способности армии по отношению к достигнутому уровню. На самом деле Суд в большей степени исходил из реалий социального обеспечения военнослужащих.
Жалобы военнослужащих в КС РФ составляют чуть ли не треть всех обращений, относящихся к публичноправовой тематике. Например, с 2004 по 2007 г. в Москву на Ильинку, 21, приходили сотни жалоб отставных военнослужащих по вопросу включения в состав военной пенсии реальной, а не номинальной стоимости продовольственного пайка. Массовый характер носили обращения по вопросу об исключении военнослужащих из списков личного состава воинской части до предоставления жилья. Еще одна волна жалоб в Суд была связана с недостаточным уровнем расчетной стоимости жилищных сертификатов, выдаваемых военнослужащим. По многим вопросам Суд менял ситуацию для военнослужащих к лучшему (например, по делу о пайках, о жилищных сертификатах). При этом Суд учитывал, что возможности государства по решению социальных проблем армии все еще не столь велики, как хотелось бы.
Из практики Суда следует, что по вопросам социального обеспечения в отношениях между военнослужащими и государством существует значительное напряжение. Верхней точкой этого напряжения стали жалобы, из которых следовало, что военнослужащие готовы в одностороннем порядке прекращать свои обязательства по военному контракту в качестве протеста против неисполнения обязательств со стороны государства. В жалобах ставился вопрос о праве на досрочное (льготное по последствиям) увольнение с военной службы по такому основанию, как существенное и (или) систематическое нарушение в отношении военнослужащего условий контракта (определения КС РФ от 19.04.2000 № 66-О, от 20.06.2006 № 220-О, от 16.10.2007 № 679-О-О, от 19.03.2009 № 231-О-О, от 19.03.2009 № 241-О-О).
Таким образом, несмотря на важность статистических сведений, экспертных исследований для конституционного судопроизводства, в данном случае КС РФ не требовалось их запрашивать, чтобы понять, каковы реалии, в которых существуют российские Вооруженные силы. Источником информации выступает не только практика Суда, но и Послания Президента России к Федеральному Собранию. В них констатируются имеющиеся проблемы и формулируются конкретные меры, которые позволят улучшить ситуацию: до 2012 г. будет запланирован к принятию специальный закон о денежном довольствии военнослужащих; новая система оплаты воинского труда и материального стимулирования должна существенно повысить уровень жизни военнослужащих3. Критический анализ социальных проблем профессиональных военных приводится и в докладах Уполномоченного по правам человека4, который отмечает, что материальное положение военнослужащих фактически меняется мало; с учетом присущих ей тягот, лишений и бытовых неудобств военная служба не становится более привлекательной5.
Итак, Суд основывается на том, что российская армия с точки зрения социального обеспечения все еще в непростом положении. Можно ли ожидать быстрых и стремительных прорывов в улучшении социального обеспечения армии? Данный вопрос находится за пределами компетенции Суда. Он лишь учитывает реалии, из которых следует, что стимулы военной службы по кон- тракту пока не столь высоки, как должны быть. Пожалуй, единственный крепкий стимул, которым государство держит сегодня офицера, – это гарантия предоставления жилья при увольнении с военной службы. Соответственно, вряд ли можно считать необоснованным предположение, что на фоне отмеченных социальных проблем право на отпуск по уходу за ребенком на срок до трех лет при определенных обстоятельствах (например, при более или менее сносном уровне доходов жены военнослужащего и доступе самого военнослужащего к приработкам на неформальной основе) может иметь значительный спрос среди военнослужащих.
Наконец, третий критический тезис сформулирован так: «Европейский Суд особенно поражен указанием Конституционного Суда на то, что военнослужащие, желающие лично осуществлять уход за своими детьми, вправе уволиться из Вооруженных сил. Военнослужащие мужчины тем самым принуждаются к трудному выбору между уходом за своими новорожденными детьми и продолжением своей военной карьеры, при этом военнослужащие-женщины не стоят перед таким выбором». И снова, к сожалению, приходится констатировать, что позиция КС РФ искажена. Между тем ее нужно рассматривать в контексте иных последовательно изложенных доводов.
Позиция КС РФ сводилась к тому, что военнослужащему дается трехмесячный отпуск, чтобы решить вопрос об организации ухода за ребенком. Затем Суд указал на право военнослужащего досрочно уволиться с военной службы по семейным обстоятельствам, если он принимает решение лично осуществлять уход за ребенком. Здесь не будет лишним заметить, что из представленных Суду правоприменительных решений следовало, что заявителю была выделена материальная помощь в размере 200 тыс. рублей, которые он мог направить на оплату услуг воспитателя.
Кроме того, заявитель не доказал, что он сам осуществляет уход за своими детьми и что они лишены материнского ухода (этот момент среди прочего был отмечен в Особом мнении судьи Европейского суда А.И. Ковлера).
В контексте названных юридических и фактических обстоятельств позиция КC РФ означала следующее: если, несмотря на возможность организовать уход за ребенком, военнослужащий принимает решение осуществлять этот уход лично, он может расторгнуть контракт досрочно и командование не вправе на- стаивать на дальнейшем прохождении военнослужащим военной службы. Таким образом, законодательная оговорка о «семейных обстоятельствах» позволяет военнослужащему легально отказаться от требования Федерального закона о воинской обязанности и военной службе проходить военную службу до истечения срока, установленного контрактом (п. 3 ст. 32). К этому сводилась позиция КС РФ. Считать, что КС РФ рассуждал по принципу «не можешь служить – увольняйся», – это еще одно подтверждение того, что доводы КС РФ восприняты Европейским судом не вполне верно.
Уяснение, разъяснение и согласование судебных правовых позиций – сложная задача, для решения которой обычно требуются специальные процессуальные механизмы. В начале статьи отмечалось, что подобные механизмы взаимодействия российских высших судов предусмотрены. Они позволяют избежать ошибок, а если ошибки сделаны, то сгладить причиненный ими ущерб. Что же касается взаимодействия высших национальных судов и наднациональной судебной инстанции, то ситуация здесь иная. Государство-ответчик в лице своего Уполномоченного в Европейском суде формирует позицию в отношении вопросов факта и права, которые кладутся в основу решения по делу. Если вопросы права проистекают не просто из норм законодательства, а связаны с интерпретацией прецедентов, исходящих от высших судов государства-ответчика, то достаточно ли в этом случае пояснений Уполномоченного РФ? Да и адресовались ли ему какие-либо вопросы, требующие специальных пояснений высших национальных судов?
Описанный случай заставляет задуматься над непосредственным или опосредованным участием представителей высших национальных судебных инстанций в рассмотрении дела Европейским судом. Пожалуй, это необходимо в том случае, когда исход дела зависит от адекватности восприятия доводов высших судебных инстанций государства-ответчика. Почему только высших? Потому, что именно эти суды задают вектор движения судебной практики и именно они, как правило, ставят точку в споре заявителя с государством в рамках национального права. Именно решение такого высшего суда – КС РФ – было выдвинуто заявителем в качестве «последнего аргумента», свидетельствующего о нарушении его права. Регламент Европейского суда дает ему право заслушать свидетелей, экспертов и иных лиц. Жаль, что этот процессуальный механизм не был задействован (хотя, возможно, он недостаточен).
В любом случае мнение КС РФ в данной ситуации было не лишним. Вполне вероятно, что высказанные им пояснения и не повлияли бы на конечный результат дела. Но, по крайней мере, Европейский суд получил бы хороший шанс избежать не вполне верных суждений, которые были сделаны им в связи с анализом решения КС РФ.
Примечания
1 Коротеев К. Европейская Конвенция о защите прав человека и основных свобод в постановлениях Конституционного Суда Российской Федерации (московский период) // Сравнительное конституционное обозрение. 2009. № 4. С. 115.
2 Бурков А. Применение Европейской конвенции о защите прав человека в российских судах. Екатеринбург, 2006. С. 74.
3 Послание Президента РФ Федеральному Собранию от 12.11.2009 // Российская газета. 2009. № 214.
4 Доклад Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации за 2005 год // Российская газета. 2010. № 126, 131, 138.
5 Доклад Уполномоченного по правам человека в РФ от 17.02.2010 // Российская газета. 2010. № 115.
Евгений ТАРИБО, к. ю. н., начальник Управления конституционных основ публичного права Конституционного Суда РФ