Председатель Конституционного суда Валерий ЗОРЬКИН – о профессиональной независимости, политической конъюнктуре и третьем сроке президента
– Насколько политическая реальность влияет на деятельность Конституционного суда?
– Влияет. И более того, сам Конституционный суд в этой реальности находится.
– Суд не раз обвиняли в излишней политизированности.
– Да, это давний спор. И в революционные 90-е годы Конституционный суд критиковали за то, что он вмешивается в политику.
– Несправедливые обвинения?
– Выражаясь словами одного известного политика, я бы сказал участникам спора: «И вы правы, и вы тоже правы».
– Это как?
– Если суд совсем вне политики, значит, эта сфера в принципе неподконтрольна суду. Если же мы начнем вмешиваться в конкретную политическую жизнь, то получим неправовое государство без разделения властей. Тут важно не бросаться в крайности.
– Это возможно?
– Конечно. Мы исходим из того, что суд не решает конкретных политических вопросов. Наша компетенция – установить, конституционен ли тот или иной закон или нет, нарушает он права граждан, гарантированные Конституцией, или не нарушает. Но, согласитесь, последствия этих решений для страны – огромные. Таким образом, решения нашего суда как минимум в двух смыслах всегда политические. Первое: они определяют рамки поведения всех уровней и всех ветвей власти. И второе. Эти рамки имеют значение для будущего – правовой эффект рассчитан на долгосрочную перспективу. Кроме того, Конституционный суд сам по себе один из высших органов государства. Но государство это и есть политическая жизнь общества. Фокус, ядро этой жизни.
– Вы, находясь в должности председателя Конституционного суда, в октябре 93-го оказались втянуты в острое политическое противостояние. Ваши коллеги даже призывали вас удержаться от публичных заявлений. Какие уроки вы извлекли из опыта тех лет?
– Голову пеплом я посыпать не собираюсь. Но вместе с тем я бы не рискнул сказать сегодня: «Я тогда был прав, а оппоненты не услышали моих аргументов и поэтому все так плохо закончилось».
– Но на самом деле вы были правы.
– Это вы сказали, а не я.
– А что скажете вы?
– Конституционный суд тогда высказал свою позицию, исходя из следующего. Столкнулись две противоборствующие стороны, которые практически довели страну до гражданской войны. Мы не стали солидаризироваться ни с одной из них. Но исходили из того, что в стране в тот момент действовала Конституция –хорошая или плохая, не важно. Значит, мы должны были принудить оппонентов искать платформу для компромисса в рамках закона. Не можете прийти к договоренностям, обращайтесь напрямую к народу, объявляйте внеочередные выборы. Вот к чему сводились заявления Конституционного суда.
– Вас не услышали?
– К сожалению, хотя мы до последнего момента, до стрельбы по Белому дому, старались удержать стороны в правовом поле. А в ответ нам кричали, что Конституция – это клочок туалетной бумаги и понятно, куда ее надо спустить… Но этим людям почему-то не приходило в голову, что пройдет время и обязательно найдется некто, кто объявит написанную ими Конституцию туалетной бумагой, и все повторится. Последствия этого противостояния оказались чрезвычайно травматичными для страны. И еще слава Богу, что не случилось худшего. Хотя должен признать, что тогда я не вполне понимал, что страна, по сути, переживает революционную ситуацию, что фактически она находится вне правового поля. Но даже если бы я это четко осознавал, то другой линии поведения у меня как председателя Конституционного суда быть не могло. Пока Конституция не отменена, мы обязаны действовать в соответствии с ее нормами. Есть и еще одна деталь. Это сегодня суд не может принимать решения по собственной инициативе. А тогда, в 93-м, закон обязывал нас занимать позицию во всех случаях, когда есть реальная угроза конституционному строю. Мы не могли уйти в сторону и заявить: «Ребята, вы начали революцию? Тогда разбирайтесь сами. А мы лучше помолчим».
– Ваша позиция вызвала резкое недовольство президентской стороны. На вас довольно жестко давили. Чего стоит история с синегнойной бактерией, которую якобы обнаружили на вашей госдаче, после чего вас с нее выселили. Впрочем, это ерунда по сравнению с последующими санкциями: даже деятельность Конституционного суда была приостановлена. Как все это на вас подействовало? Укрепило в своих принципах или, напротив, заставило стать более компромиссным?
– Есть компромиссы и компромиссы. Я никогда не был агрессивным человеком, хотя и у меня бывают вполне агрессивные эмоции, когда хочется кого-нибудь удавить. Но все же мне казалось, что судья должен использовать японские методы для того, чтобы справиться с собственным гневом. Заведи себе гуттаперчевую фигуру и колошматить ее сколько хочешь. Но как только ты вступил в публичное заседание или вошел в совещательную комнату к коллегам, ты должен быть сама корректность. Ты не повышаешь голос, не диктуешь, а вместе с другими вырабатываешь позицию. И с этой точки зрения, люблю я компромиссы или не люблю, никого значения не имеет. В моей профессии человек на компромиссы обречен. Компромисс – это всего лишь согласование интересов, а право и существует для того, чтобы в обществе соблюдался компромисс между разными интересами. Если право работает в пользу одной группы, оно перестает быть правом, и это всегда, рано или поздно, приводит к конфликту в обществе.
– Неужели вы не стали более осторожным в своих отношениях с Кремлем?
– Чувство осторожности никогда не должно покидать. Вы что думаете, что я не осторожничал тогда, в 1993 году? Я же не идиот. Да, я считался с тем, что суд должен быть инструментом компромисса. Но одновременно не мог себе позволить молчать в критических ситуациях. Хорош бы я был в роли того пескаря, который надеялся спастись под корягой. Кстати, коряга не спасла – пескаря все равно съели. Словом, не надо впадать в крайности – надо эмпирическим путем вырабатывать приемлемые компромиссы.
– Предположим, что вы окажетесь в ситуации сходной по остроте с 93-м годом.
– Вы говорите о ситуации, в которой власть опять попытается сломать Конституцию? Конституционный суд обязан будет сказать, что это не конституционно, иначе он перестанет быть судом. Я, конечно, всегда молюсь о том, чтобы Господь не обрек Россию на такой случай.
– И все-таки ваши критики утверждают: Зорькин стал осторожнее. И в качестве примера приводят решение Конституционного суда, которое санкционировало отмену губернаторских выборов. Как известно, раньше, в 96-м, суд признал избрание губернатора Алтайского края депутатами не законным. Что это, политическая конъюнктура?
– Чтобы оценить позицию суда, нужно вникнуть в детали этого дела. Когда-то Гегеля французские почитатели попросили: «Давайте изложим вашу философию права на французском языке и популярно». Знаете, что он ответил?
– Не знаю. Что?
– Он сказал: «Моя философия права не может быть изложена ни по-французски, ни тем более популярно». Это можно сказать и о Конституции, поэтому я буду излагать некоротко. Прежде всего соглашусь: прямые выборы – это, безусловно, больший объем демократии. Для меня это очевидно. Но что из этого следует? Конституция России не предписывает, как именно должно происходить избрание руководителя региона – прямо или опосредованно. Раз такой нормы нет, значит, государство имеет право по-разному выстраивать эту систему. Оно не может в принципе отменить выборы, но может сделать их косвенными. Так вот, мы пришли к выводу, что выборы – пусть и с участием законодательных собраний – сохраняются. Кстати, законопроект, отменивший прямые выборы губернатора, проходил экспертизу в Совете Европы. Тот поручил Венецианской комиссии (это очень представительная организация юристов Европы) вынести свое заключение. И она вынесла, заявив: такая система выборов не противоречит демократии. Замечания были, но они касались процедуры смещения губернаторов. Однако эту часть закона наш суд не рассма