Уважаемый председательствующий! Уважаемые дамы и господа! Уважаемые коллеги!
Конечно, нельзя не ощущать ту ответственность, которую каждый должен испытывать перед такой аудиторией, выступая здесь, тем более по теме, которая была обозначена для сегодняшнего мероприятия.
И эту ответственность я особенно ощущаю в связи с тем, что, может быть, не сумею соответствовать определенным ожиданиям аудитории. Потому что хотелось не просто традиционно рассмотреть такие вещи, как верховенство права и независимость судебной власти - то, что для многих является аксиоматичным, а для многих представляется утопичным, но хотелось найти какие-то редко освещаемые, не часто обсуждаемые аспекты, укладывающиеся, с моей точки зрения, вполне в рамки этой темы.
Естественно, взаимоотношения таких понятий, как верховенство права и независимость судебной власти, сомнений не вызывают. Но, может быть, многие теоретики и практики, судьи и представителя власти по-разному относятся к соотношению этих категорий и по-разному их видят.
Совершенно общей является мысль о том, что без независимой судебной власти, очевидно, нельзя верховенство права обеспечить, потому что именно в системе разделения властей, в системе сдержек и противовесов как раз и должно ее функционирование приводить к такому результату, когда главенствовать во всем: в государственной политике, в законодательстве, в правоприменении - будут все-таки главные, общепризнанные правовые идеи.
Но мне хотелось подчеркнуть другую сторону этой проблемы, и поэтому связь в названии темы этих двух очень важных категорий просто через разделительный союз "и" - это не дань формальной возможности соединить синтаксическим образом нечто несовместимое, а дань сущностным характеристикам того и другого явления.
Что я имею в виду? Я хочу поставить перед вами вопрос: независимость судебной власти беспредельна? независимость судебной власти должна быть ничем не ограничена? независимость судебной власти может быть обеспечена, если суд, судебная власть самым серьезным образом не связаны с идеей верховенства права?
Я думаю, что на этот вопрос нужно отвечать, конечно, отрицательно, и я думаю, что именно этот аспект соотношения верховенства права и независимости судебной власти является определяющим для сути независимости.
Валерий Дмитриевич сказал, что речь пойдет о независимости судебной системы. Это, конечно, особый аспект. Именно об этом я не хотела бы сегодня говорить. Если присутствующие здесь, в зале, помнят, у нас в свое время на телевидении была такая передача, которая начиналась со слов ведущего о том, чего мы - телезрители - не услышим и не увидим сегодня в этой передаче. Это как раз именно это - независимость судебной системы, то есть организационное ее отделение от других ветвей власти. Более того, мне бы меньше всего хотелось говорить о гарантиях независимого статуса судьи.
Тогда о чем? Мне кажется, что на первое место должны быть поставлены все-таки сущностные аспекты, которые в судебной власти при ее реализации более всего выражаются в независимом характере судебного решения по каждому делу. И этот независимый характер судебного решения по каждому делу определяется, конечно, извне тем, что судебная власть самостоятельна организационно, конечно, тем, что обеспечен независимый статус судей, но она определяется и рядом других моментов.
О чем идет речь? Если мы обращаемся к тексту Конституции, мы сразу читаем с вами ответ на вопрос: да, судебная власть связана. Чем она связана? Она связана нормативно, она связана законом, она связана Конституцией. Это всегда рассматривалось. В то же время и как гарантия для судьи при рассмотрении каждого дела, гарантия от того, что он, вынося решение, будет оглядываться на что-то еще, помимо применимого права и применяемого им права.
Но именно здесь и возникает особая проблема, потому что мне кажется, что мы мало занимаемся вопросом о том, что есть судебный поиск права. Я понимаю, что это название условно может быть совершенно неточно с точки зрения теоретических посылок, не принято так уж в догме. Но все-таки речь должна, с моей точки зрения, идти об этом.
Судебный поиск права, в чем он состоит? С чего он должен начинаться? И какие компоненты в этой деятельности не могут быть за пределами нашего внимания, если мы хотим, чтобы, во-первых, обеспечивалось верховенство права и, во-вторых, конечно же, судебная власть осуществлялась как независимая?
Прежде всего, речь, конечно, должна идти о том, что это достаточно непростая идея с точки зрения привычных для нас, и не только для России, но и для целого ряда других стран, идей позитивистских. Потому что, конечно, проще ориентироваться только на закон и исходить из необходимости подчинения ему. Но мне кажется, что основа самостоятельности судебной власти, именно та, которая позволяет судебной власти на равных выступать в триаде других властей, законодательной и исполнительной, собственно основа сдержек и противовесов в системе разделения властей - это именно компетенция суда, монопольная компетенция суда, в отличие от всех других правоприменителей, которая заключается в проверке применимого права монополии суда контролировать содержание законов. И я бы более общо сформулировала этот тезис и назвала бы это монополией суда в поисках применимого права или даже в правоустановительной деятельности для данного конкретного случая, для данного спора, для данного дела.
Я совершенно не собираюсь отстаивать здесь идею (хотя знаю, что у нее есть много сторонников), что "суды право творят". Безусловно, в широком смысле слова, можно признать это такой особой правотворческой деятельностью - то, что делают суды, когда они занимаются отысканием применимого права. Но это, скорее, нивелировало бы особенность судебной деятельности в сравнении с тем, что делают другие законотворцы.
Что же все-таки должен сделать суд? С моей точки зрения, и именно это делает суды наиболее эффективными гарантами верховенства права, с моей точки зрения, суд, в применимом праве определяя его, должен выявить такие сущности, которые соответствуют идеям верховенства права.
Конечно, это понятие определить очень трудно, и оно гораздо более сложное, чем просто понятие "законность", к которому мы все так привыкли, или чем понятие "диктатура закона", потому что диктатура закона, как и законность в привычном нашем понимании, господствовавшем у нас много десятилетий, они более обращают всех нас, в том числе и суд, к букве - к букве закона, а не к какому-то другому его смыслу, не к глубокому его правовому смыслу, который суд как правоприменитель каждый раз должен выявлять, потому что он не имеет права применять любой закон. И это ясно и из конституционных предписаний, это ясно из общих конституционных предписаний, относящихся не только к главе о судебной власти, но к тем именно разделам, которые ориентируют развитие государства на правовую государственность, которые ориентируют развитие государства на признание и обеспечение в качестве высшей ценности личности, ее прав и свобод.
Вот здесь как раз и заключается, с моей точки зрения, главное связующее звено между идеями верховенства права и идеями независимого правосудия или независимой судебной власти, исходя из существа решений судебной власти, исходя из существа функции - той, которую суды призваны осуществлять.
Хотя, с точки зрения, повторяю, привычного позитивизма, достаточно было бы и требования подчинения судов только закону, и достаточно было бы закона как гаранта независимости судей от других каких-то влияний. На самом деле, когда провозглашались такие позитивистские идеи, они имели своей задачей как раз уйти в судебной практике при осуществлении судебной власти и правосудия от всего, что может быть связано с каким-то необоснованным произволом. Однако то, что являет собой обычно нормативное правило, не позволяет достигнуть такого результата, с моей точки зрения. И я думаю, что тут я уже давно далеко не одинока, потому что сам закон, процедура его принятия и многое другое связаны с тем, что в законотворческих процедурах участвует очень большое количество субъектов, многосубъектность заставляет стремиться прийти к какому-то консенсусу по поводу содержания законов, при принятии закона используются такие процедуры, где не обеспечивается постоянный профессиональный юридический контроль за содержанием норм. Более того, при принятии законов мы всегда имеем дело - это не наша отличительная черта и вовсе не дурное свойство - с лоббированием тех или других интересов. И, более того, сам закон обладает обычно, как любое нормативное правило, такими характеристиками, которые не позволяют ему быть абсолютно беспробельным, абсолютно однозначным, не позволяют законодателю обойтись без каких-то конкурирующих норм, иногда даже без коллизий в правовых нормах и без пробелов в праве. И все это также заставляет суд в поисках применимого права восполнять эти неизбежные дефекты законодателя, которые проявляются в результатах законотворческой процедуры.
Поэтому мне кажется, что прежде всего, когда мы говорим о том, чем должен быть связан суд, мы должны говорить об общеправовых принципах, вытекающих из идеи верховенства права. Идея верховенства права, в отличие от закона, имеет очень серьезный, неформальный ценностный аспект. Потому что верховенство права, конечно, предполагает целый ряд таких обязательных вещей, которые связаны и с признанием неотчуждаемости прав, и с необходимостью обеспечить достаточное доверие к судебной власти, и с признанием необходимости обеспечить предсказуемость решений судебной власти и, наконец, судебную защиту на равных основаниях, что далеко не во всех случаях позволяет сделать прямое и неотступное следование только букве закона, не учитывая цели законодателя, не учитывая те общие принципы права, которым законодатель тоже должен подчиняться.
Поэтому я думаю, что прежде всего, когда мы говорим о верховенстве права и независимости судебной власти, нам придется, во всяком случае, считаться с тем, что суд не может устраниться в процессе поиска применимого права от выявления правовой сути этого права, поскольку не право суд применять не должен. А закон очень часто может оказываться неправым, и это прекрасно демонстрируют во всем мире конституционные юрисдикции самой разной конфигурации. Но именно они должны выполнять очень значительную роль в том, чтобы законы, которые не соответствуют общеправовым идеям конституционализма, не применялись в судах.
Достаточно ли этих механизмов? Достаточно ли механизма действия конституционного правосудия для того, чтобы решать эту задачу?
Я сначала скажу, конечно: недостаточно. Но это я говорю не для того, чтобы как-то принизить задачу конституционного правосудия как такового. Наоборот, я считаю, что конституционное правосудие играет громадную роль именно в овладении всеми судами идеей верховенства права.
На самом деле, общеправовые принципы не так легко извлекаемы, как те или иные нормы, из законодательного текста. Общеправовые принципы очень трудно извлечь и трудно ими руководствоваться. Именно поэтому часто обращаются к требованию подчинения суда закону, потому что это, конечно, гораздо более доступно и, я бы даже сказала, гораздо более удобно, в том числе и для представителей судейской власти это много проще. Но это упрощение задачи лишает суд как раз того главного основания, благодаря которому он может выступать в системе разделения властей действительно как реальный противовес, обеспечивающий баланс в этой системе - баланс между защитой прав, самоограничением государства и стремлением власти к наращиванию властных полномочий, что свойственно для власти во всех ее проявлениях и всегда. И именно в осознании этого ее свойства и придумало человечество систему разделения властей, которое налагает на государство (и, в том числе, признается им самим) определенные ограничительные параметры.
В этом смысле нужно обратиться, очевидно, к тому, что судебные решения всегда для данного случая все-таки не просто применяют какое-то определенное нормативное правило, но определяют его. Они не только применяют, но и определяют его, потому что это нормативное правило должно складываться из записанного в тексте (не обязательно зафиксированного в письменном тексте, может быть, вытекающего из устного текста, из обычая, из обыкновения) и в то же время из проверки этого текста, текстуально выраженного правила на каком-то оселке более крепком и более высокого свойства. И в этом смысле, конечно, следует избегать или, скажем так, противостоять таким тенденциям, которые проявляются всегда достаточно универсально и диктуются стремлением к упрощению этой судейской, правоустановительной в широком смысле, деятельности по определению права для каждого конкретного случая.
Какие мы с вами видим очень часто используемые способы подменить идею самостоятельной проверки судом нормативного содержания правил, которое может быть применено для конкретного дела, для разрешения конкретного спора и конфликта, чем-то более простым?
Их на самом деле много. И именно эти правила, которые, как обычно бывает в практике, но не только в практике, но и в теории, упрощают задачу судебного правоустановления, этим правилам, как мне представляется, нужно давать определенную характеристику, нужно не позволять им все-таки господствовать, и для этого, прежде всего, нужно их как-то оценить.
С этой именно точки зрения, мне хотелось подойти к рассмотрению таких вопросов, как роль судейского усмотрения, как понятия "единообразие судебной практики" и "целеобеспечение единства судебной практики", такие понятия или такие тенденции, как стремление расширить компетенцию суда, распространив ее на решение задачи обеспечения юридической помощи каждому стоящему перед судом и, кроме всего прочего, на поиск, как я бы сказала, условно называю это, неадекватный поиск или неадекватный результат такого поиска - обеспечение верховенства закона в судебной деятельности.
Такие способы, которые неадекватны ни сути правосудия, ни, на самом деле, прежде всего, идеям верховенства права, ни независимости судебной власти, мы часто с вами рассматриваем. Они широко распространены в судебной практике и в России, и во многих других странах и связаны, безусловно, с такими моментами, как построение судебной системы в определенном смысле в виде некоторой вертикали, как взаимоотношения вышестоящих судов и нижестоящих судов, как обязательность указаний вышестоящих судебных органов для нижестоящих, как невозможность, в конечном итоге, для суда принять самостоятельное решение и руководствоваться собственным усмотрением в процессе толкования закона и права, и, в конце концов, даже как забвение такого главного принципа, сопровождающего независимость судебной власти, как неответственность судьи за принимаемое решение. Все это вместе взятое собрано в одну корзинку по признаку негативного влияния на возможный поиск в суде такого решения, которое отвечало бы идеям верховенства права.
Чтобы обеспечить верховенство права, суд в каждом процессе должен начинать свою деятельность с проверки применимого права. Не просто с проверки определения тех норм, которые подлежат применению, но, предъявляя определенные строгие общеправовые требования к правилам, которые суд собирается реализовать в данном конкретном деле, суд должен начинать с проверки (употребим такое простое слово) качества закона.
Надо сказать, что важность этой функции в недостаточной степени осознана в судебной системе. В российской традиции такая функция, собственно, только стала прокладывать себе дорогу с тех пор, как была введена идея судебного конституционного контроля и судебного контроля вообще, который предполагает, в том числе, наделение судов и определенной компетенцией по нормоконтролю в отдельных процедурах, когда обжалуются нормативные акты каких-либо органов, имеющих право на их издание.
К сожалению, традиция пока не переломилась в том направлении, что идея нормоконтроля в общих судах мало распространяется за пределами прямой компетенции в области абстрактного нормоконтроля на общую идею контроля суда за содержанием закона.
Сама эта идея нелегко пробивала себе дорогу. Я могу привести отдельные примеры из нашей недалекой истории, из которых видно, что даже сама судебная система не представляла себе своей заинтересованности в такой обязательной части судебного правоприменения, которая всегда должна присутствовать и заключается именно в контроле за содержанием законов.
В качестве примера можно привести, как обсуждались в процедуре принятия, подготовки российской Конституции полномочия других судов на то, чтобы они могли обратиться к Конституционному Суду с запросом о проверке конституционности закона. В дискуссиях, которые предшествовали принятию Конституции, представители судебной власти, судов общей юрисдикции отстаивали идею, согласно которой не судья в конкретном деле, а только высший суд в судебной системе имеет право такого запроса. И тогда остальные суды должны были у судов вышестоящих, у своих самых высших судов получать, во всяком случае, какое-то разрешение, или, наоборот, они получили бы вето в ответ на запрос о том, что закон, определенный, подлежащий, с точки зрения суда, применению в конкретном деле, должен быть проверен с точки зрения конституционности его содержания.
К счастью, эта идея не победила, и, согласно российской Конституции, каждый суд имеет право обратиться с таким запросом в Конституционный Суд с тем, чтобы последний проверил конституционность подлежащего применению акта. Но именно это и есть свидетельство того, что каждый суд первоначально должен сам проверить содержание закона, подлежащего применению.
Проверяя содержание этого закона, он достаточно свободен. Об этом в свое время Конституционный Суд написал в одном из своих постановлений. Он свободен в оценке этого закона как неконституционного, и, оценив его таким образом, он может исключить его из объема применимого права и основать свое решение на других нормах или непосредственно на конституционном тексте.
Это именно и является ярким выражением монополии суда на контроль за качеством, за соответствием подлежащих применению норм общеправовым требованиям и принципам, которые вытекают из идеи верховенства права.
Конечно, труден сам процесс выявления и толкования тех принципов, которые мы можем из общеправовых идей вынести. И здесь, в этом отношении, безусловно, конституционному правосудию принадлежит очень значительная роль, потому что, даже если проанализировать практику нашего национального Конституционного Суда, то очень многие идеи, которыми руководствоваться в повседневной жизни должны все судебные инстанции и органы, когда они разрешают конкретное дело, сформулированы - сформулированы именно в решениях Конституционного Суда.
Здесь возникает более сложная задача. Оказывается, что то, что теоретически кажется наиболее трудным, а именно выявление содержания этих общеправовых принципов, на соразмерность которым, на соответствие которым нужно проверять конкретную норму, именно это в практической деятельности и во взаимоотношениях судов различных юрисдикций уходит на второй план, в то время, как на первый план выходит совсем другая идея - идея, тоже аргументируемая отсылками к конституционному тексту и к независимости судебной власти.
Может быть, это первый трудный момент во взаимоотношениях различных судов в нашей судебной системе, на котором нельзя не остановиться.
Это общеизвестный уже факт, что решения Конституционного Суда не принимаются с большой очень радостью другими судебными структурами, и, более того, во многих случаях встречают определенное сопротивление, не принимаются ими. Суды, даже другие высшие суды в Российской Федерации, позволяют себе сказать: мы придерживаемся другой позиции и будем продолжать, таким образом, настаивать на этой позиции, как делали это прежде, до вынесения по этому поводу решения Конституционного Суда. Более того, они могут даже себе позволить сказать, что и после решения Конституционного Суда последствия для уже разрешенных Конституционным Судом дел будут оставаться нулевыми, потому что, с точки зрения других высших судебных юрисдикций, у них нет никаких оснований, хотя есть решение Конституционного Суда о признании нормы, допустим, не соответствующей Конституции или о том, в каком именно смысле она должна пониматься, а у них нет оснований для пересмотра своих решений.
И вот здесь мы встречаемся с вами с такой парадоксальной ситуацией, когда ссылки при аргументации такой позиции мы получаем тоже на принципы независимости судебной власти и на собственные представления о том, что есть закон и что есть его конституционный смысл.
Очевидно, здесь все-таки должна срабатывать эта вторая часть, которая говорит, что суды связаны идеей верховенства права. К одной из основных идей, которая вытекает из верховенства права, относится не просто осуществление юридической процедуры для решения какого-либо спорного вопроса по правилам, существующим для органов правосудия, но осуществление этой процедуры компетентным судом. И, если такое требование существует, - осуществление правосудия компетентным судом, - то ясно, что для выявления конституционного смысла нормы нет пока у нас другого суда, кроме конституционной юрисдикции, и именно она уполномочена на выявление конституционного смысла нормы, что, с моей точки зрения, нисколько не может уменьшать самостийность, скажем, или независимость других судов и других судебных юрисдикций, хотя бы потому что, во-первых, они всегда обладают полномочием в конкретном деле сами поставить вопрос перед Конституционным Судом о неконституционности нормы, если они приходят к выводу о том, что не могут признать ее соответствующей каким-то высшим принципам права. Более того, они могут, исходя из общеправовых идей, вытекающих из верховенства права, разрешить конкретное дело.
Конкуренция в юрисдикции, я думаю, на самом деле не очень соответствует идеям верховенствам права. Хотя, безусловно, этим идеям соответствуют другие очень важные для организации судебной деятельности постулаты, такие, например, как разграничение полномочий между судами разных видов юрисдикции таким образом, чтобы полностью обеспечивалась судебная защита в любой сфере деятельности.
И это постулат номер один - разграничение компетенции между специальными юрисдикциями, может быть, даже более дробное, чем существует у нас, с тем, чтобы именно в области специального регулирования, где компетентна та или иная ветвь судебной власти, гораздо более скрупулезно и точно обеспечивалось понимание применяемого права в соответствии с принципами более высокого уровня. И, наконец, именно благодаря разделению компетенции на нижнем уровне каждая ветвь судебной системы в каждом конкретном деле несет ответственность за выявление неконституционной нормы, не соответствующего общим идеям права. Несет ответственность в том смысле, что она может обеспечить обращением к конституционной юрисдикции исключение этой нормы из общей правовой системы.
Эта совокупная ответственность всех судебных юрисдикций за результат, за то, что в область применимого права по каждому делу будут включаться только нормативные правила, которые отвечают общеправовым требованиям, - самое главное в судебной системе, что делает ее, с одной стороны, должным противовесом другим ветвям власти, а с другой стороны, просто организует работу по наиболее эффективному образцу. Потому что смешение функций, как говорят обычно управленцы (но это и в области судебной деятельности), всегда делает работу неясной и путаной.
На самом деле здесь важно, может быть, самое главное: чтобы у каждой ветви судебной юрисдикции существовала возможность прийти к какому-то механизму, обратиться к какому-то механизму, который мог бы устранить возникающие противоречия в толковании закона. И, наверное, вопрос о создании такого механизма достаточно актуален. И здесь нужно избежать только одного момента - такого момента, который связывал бы этот механизм с определенными его бюрократическими полномочиями, чтобы он действовал только как выясняющий суть права, но не диктующий суду, применяющему норму и нормативные правила, какое-то определенное решение. Ибо это уже было бы аналогом такого административного способа управления в судебной системе, который, конечно, с сутью правосудия никак не совместим.
Здесь появляется вместе с вопросом о том, как устранять расхождение в толковании нормы, такой гораздо более легкий, простой способ обеспечения того, что мы называем единством судебной практики или единством в правоприменении. В нашей системе это, во всяком случае, очень явно сделано и сделано, с моей точки зрения, не самым лучшим образом, потому что способом обеспечения единства в судебной практике в нашем процессуальном законодательстве (так, во всяком случае, поступает гражданское процессуальное законодательство и арбитражное процессуальное законодательство) выступает просто отмена судебного решения вышестоящими судами.
Вот, провозгласив такое основание для отмены судебных актов, как нарушение единообразия судебной практики, провозгласив цель обеспечения единообразия судебной практики как позволяющую включить в судебные процедуры даже особый механизм отмены судебных актов, имеющих уже такое качество, как исполняемость, потому что они вступили в законную силу, наша судебная система, как мне представляется, вступает в очень серьезное противоречие именно с принципом независимости суда при принятии решения по каждому делу. Потому что могут существовать чрезвычайные процедуры, и они существуют во многих странах, но никогда основанием для отмены судебных актов в такой процедуре не может служить нарушение единообразия практики, с моей точки зрения.
Почему? Не потому что я отрицаю значимость этого единообразия, а просто потому что такое основание для отмены, для корректировки судебных актов не соответствует ни существу деятельности суда, первоначально принявшего решение, ни существу деятельности судебных инстанций, корректирующих эти судебные решения.
Если мы исходим из единообразия судебной практики, а не из верховенства права как из той цели, которая должна обеспечиваться системой судебных инстанций в правосудии, то тогда надо поставить целый ряд вопросов, на которые введение такого основания и такой цели корректировки судебных актов ответа не дает. А если судебная практика разноречива, если она сложилась как разноречивая до того момента, когда высшие судебные инстанции обратили на нее внимание, неправильное судебное решение, нарушающие какие-то основные ценности и основные права и свободы тех, кто обращается за судебной защитой, не должно корректироваться? Если судебная практика, напротив, единая, но не очень хорошая и появляется какое-то решение, которое в отклонение от этой, скажем жестко, неправовой судебной практики все-таки выбирает правовое решение вопроса, что должно корректироваться: это решение, которое может перевести всю судебную практику на судебные рельсы, или все-таки будем подгонять судебные акты по росту?
Здесь вопрос этот наиболее остр как раз в связи с проблемой толкования права. Толкование права - это не такой процесс, который всегда приводит к одному и тому же результату, когда он осуществляется различными субъектами. Понятно стремление судов, особенно судов высших юрисдикций, к тому, чтобы толкование права в судебной системе было определенным образом унифицировано. Понятно стремление нижестоящих судебных инстанций прибегнуть к ориентировке на указания вышестоящего суда, чтобы не надо было проделать этот многотрудный путь выявления правового смысла в конкретном судебном акте. Но оставляет ли это суду, во-первых, независимость, а во-вторых, оставляет ли это судебной системе в целом действительно реальную возможность выявлять подлинную сущность права и подлинную правовую сущность нормы? Я думаю, что, конечно, нет.
Я нисколько не хочу умалить, напротив, хочу подчеркнуть колоссальную роль вышестоящих судебных инстанций в ориентировании судебной практики на то или иное толкование закона, создание определенных образцов. Но эта задача вполне решается, когда по каждому конкретному делу вышестоящий суд корректирует конкретное решение. И, с этой точки зрения, практика тоже получает совершенно определенное указание на то, как она должна толковать закон.
Здесь приходится только сожалеть по поводу того, что часто суд нижестоящей инстанции, разрешая конкретное дело, ориентируется именно на то, какое решение может быть положительно воспринято вышестоящей судебной инстанцией, а какое нет. И это тоже своего рода препятствие к самостоятельному и независимому разрешению и осуществлению правосудия судом.
Но это такой способ, который позволяет внутри судебной системы достаточно долго сохранять ситуацию определенной энтропии. Как ни странно это может показаться, но именно эта ситуация в конце концов, выражающаяся, в частности, в возможности спора суда нижестоящей инстанции, отстаивающего свою позицию, с судом вышестоящей инстанции, которая корректирует эту позицию, эта ситуация в конце концов позволяет во многих случаях иногда даже через десятилетия, но пробиться какому-то более соответствующему общеправовым представлениям толкованию закона.
Совсем другое дело, если признать, во-первых, указания вышестоящей судебной инстанции во всех случаях обязательными в области толкования закона, что полностью должно уже лишить судью судейского усмотрения в этом процессе выяснения правового содержания нормы. На самом деле, стремление сузить судейское усмотрение в правоприменительной практике - оно диктуется в привычной парадигме, скажем так, позитивизма, оно диктуется именно тем, чтобы избежать необоснованного произвольного решения судами. Обычно судейское усмотрение сводится при этом к возможности выбора различных правовых последствий, что особенно ясно в тех случаях, когда суд применяет штрафные санкции, и далее судебное толкование самой нормы на основе судейского усмотрения все более и более сужается. Конечно, это, может быть, облегчает позицию суда, применяющего право, тем более что, конечно, нельзя и пройти мимо достаточно большого объема той работы, которая падает на плечи судейского корпуса и которая часто не позволяет им вникнуть ни в правовую традицию, ни в общеправовые принципы, ни в догму права, что совершенно неизбежно и необходимо при выявлении правового смысла нормы.
Но к чему в результате приводит такое ограничение судейского усмотрения? Оно, конечно, не может быть произвольным, но все-таки его рамки должны обозначаться общеправовыми принципами. Это противоречит абсолютно теории позитивизма и кажется деструктивным, но, на самом деле, я просто предлагаю вам посмотреть на противоположный результат. Давайте идти в какой-то степени от противного и будем исходить из того, что норма права все равно не может создать формального, четкого, полного, беспробельного алгоритма решения любого дела, и поэтому всегда, в том числе и из-за многозначности нормативных правил, всегда остаются неясные вопросы, которые или суд устраняет, руководствуясь общеправовыми принципами, и для этого он должен самостоятельно толковать норму права, или он устраняет их, полагаясь на случайность, полагаясь на то, как ему разъяснит это вышестоящая судебная инстанция.
Именно это, отказ от того, чтобы при недостаточности нормативного регулирования по его объему и существу и по его формальным критериям прибегать не к позитивистским способам определения права, подлежащего применению, именно это приводит в большей мере к судейскому произволу, чем ориентирование на общеправовые принципы, содержание которых уже не только давно обсуждается цивилизованным человечеством, но и закреплено в очень многих высокого уровня актах, включая конституции и включая международные акты, которые конституционное право признает в большинстве стран своей составной частью.
Таким образом, одно только стремление действовать точно в соответствии с нормой в ее истолковании, которое раз и навсегда дано вышестоящей судебной инстанцией, не спасает от судейского произвола, но существенно ущемляет независимость суда как органа, принимающего властные решения. И это именно должно побудить нас к тому, чтобы все более признавать возможности самостоятельного определения судом применимого права. Когда мы привыкли говорить о том, что судебные инстанции, вышестоящие, всегда могут откорректировать неправильное правоприменение, то мы, конечно, уже тем самым обеспечиваем определенную обязательность позиции вышестоящих судов. И с точки зрения одной только этой обязательности для вынесения решения по конкретному делу, отмены, изменения судебного акта являются вполне достаточными процедурами. Тем более что силу этих решений, корректирующих судебные акты, никто в судебной системе и не оспаривает. Эта сила вполне вытекает и из значения судебного акта, и из того, что принимаются они в пределах компетенции, то есть компетентным судом, и из того, что такое распределение судебных функций между нижестоящими и вышестоящими судами вполне вписывается в парадигму независимого правосудия, поскольку нижестоящий суд, получив дело для нового рассмотрения, может принять такое же решение, как в первом случае, - связано исключительно с указаниями о необходимости устранения допущенных им нарушений закона. Но возникает другой вопрос: а достаточно ли этого корректирующего воздействия вышестоящих судов для того, чтобы - это мы всегда учитываем - обеспечить какую-то профилактику вынесения неправильных судебных решений, можно ли обеспечивать такую профилактику вынесения неправильных судебных решений через провозглашение обязательности так называемых актов абстрактного толкования высшими судебными инстанциями, которое они дают не применительно к решению по конкретному делу, а применительно к практике в целом, основываясь на своем конституционном полномочии обобщать, изучать эту практику и давать определенные ее разъяснения судам.
Уже неоднократно высказывалась такая позиция, согласно которой, поскольку это является конституционным полномочием высших судов, постольку такие разъяснения, даваемые высшими судебными инстанциями, являются обязательными. Здесь я хочу обратить внимание аудитории на одну такую логическую непоследовательность. Она с точки зрения рациональной объяснима быть не может.
Вышестоящие судебные инстанции и высшие суды - Верховный Суд Российской Федерации, Высший Арбитражный Суд Российской Федерации - относятся к своим разъяснениям практики как к обязательным. Более того, в своих актах об отмене судебных решений по конкретным делам они часто ссылаются на то, что суд не следовал этим разъяснениям практики, то есть рассматривает это как основание для отмены судебных актов. Но в то же время высшие судебные инстанции говорят, что следовать позициям Конституционного Суда они не обязаны, так как они являются независимыми органами правосудия. И здесь, очевидно, придется избрать какой-нибудь из двух возможных путей, что это может быть: или все-таки нужно согласиться с тем, что такие разъяснения, которые даются высшими судебными инстанциями не по конкретным делам, а в порядке толкования закона, в порядке разъяснений применения закона на основе обобщений судебной практики, имеют ориентирующий, рекомендательный, но не обязательный характер; или на самом деле придется поставить тогда вопрос о том, что не может быть таких актов судебного толкования, которые не имеют механизмов их проверки.
Я не могу сейчас прогнозировать, какой из этих вариантов мог бы более соответствовать нынешней правовой позиции по этому вопросу российских высших судов, но, с моей точки зрения, другого выбора нет, потому что иначе оказывается, что закон не обязательно должен применить суд, он может посчитать, что его содержание не соответствует Конституции.
Решения Конституционного Суда, которые на основе Конституции выявляют конституционный смысл нормы, не обязательны для решения судов, для судов других видов юрисдикции, потому что они сами тоже могут выявлять конституционный смысл нормы, но вот разъяснения, которые дают высшие суды на основе обобщения судебной практики, - обязательны.
Конечно, ясно, что и путем отмены по конкретному делу вышестоящая судебная инстанция всегда может добиться такого же результата. Но здесь возникает еще один аспект, который нельзя не затронуть, и я называла его предварительно, - это вопрос о том, - как оцениваются решения судов, которые отступают от указаний судов вышестоящих. Они не просто корректируются. Возникает на самом деле очень острая проблема с ограничением действительной независимости суда, связанная с тем, что любая корректировка судебного акта нижестоящего суда вышестоящим судом рассматривается как свидетельство, подтверждающее негативное качество этого судебного акта нижестоящего суда, как свидетельство того, что судье может быть предъявлен упрек в неправильном разрешении дела, - упрек, который приведет не только к применению права восстановительной санкции, а именно к отмене этого судебного решения или к его изменению, но упрек, который, в конце концов, может воплотиться и в определенных мерах штрафного характера, применяемых к судье.
За всеми гарантиями независимости, которые мы так пестуем и развиваем, почему-то мы в нашей судебной практике совершенно позабыли принцип неответственности суда за то решение, которое он вынес по делу, хотя это является одной из составных частей судейского иммунитета.
Для чего отменяется судебный акт? Он отменяется для того, чтобы было восстановлено право, которое не было восстановлено этим судебным актом, и которое может быть восстановлено только в связи с отменой этого акта. Но когда это происходит, это не значит, что судья получает штрафное очко, которое в дальнейшем может быть зачтено ему, и по совокупности таких штрафных очков он может получить очень тяжелые штрафные санкции.
Если мы возьмем дисциплинарную практику, которая сложилась у нас, то увидим массу дел, когда судья лишается полномочий именно в связи с тем, что вынесенные им судебные акты подверглись определенной корректировке. На самом деле это есть прямое отступление не только от каких-то общих судейских иммунитетов, но, в общем-то, и прямое отступление от того, что эти иммунитеты гарантируют, а именно: от возможности независимого осуществления правосудия.
Если вспомнить старого российского классика, такого как Шершеневич, то он писал, что невозможность применения к судье таких санкций является единственным, что обеспечивает сохранение сути правосудия. В то же время именно ориентировка суда, - она неизбежна при применении таких санкций, на то, как реагировать на его решения будут вышестоящие судебные инстанции, - суть правосудия, конечно, уничтожает.
Но нужно сказать, что это связано и с серьезными дефектами судебных решений как выражающих самостоятельную судебную позицию, потому что при таком подходе очень существенно страдает их аргументация. Суд, на самом деле, может спокойно аргументировать свое решение не правовым анализом нормы, не правовым анализом применимого права, а просто отсылкой к тому, как рассматриваются аналогичные дела в судебной системе в вышестоящих судебных инстанциях. На самом деле, это очень мало связано и с верховенством права, и это очень мало связано с тем, что мы понимаем под независимым правосудием. С этой точки зрения, может быть, нужно все-таки больше внимания и теории, и практике уделять механизмам, которые могут считаться допустимыми в процессуальном плане и во внепроцессуальном плане как механизмы контроля за судейской деятельностью. Потому что при таком подходе, при сохранении нынешнего подхода нужно будет все-таки признать, что судебная власть принадлежит только высшим судам. На самом деле, в таком варианте ее организации она вряд ли может быть реальной. Спасибо.
(Аплодисменты)